Примерно 150 лет назад промышленных революция добралась до использования достижений и открытий науки, сделанных в течение предшествующих 100 лет, с эпохи Энциклопедии и Просвещения. Примерно в то же время окончательно стали оформляться основные национальные государства Европы и Азии (США уже к тому времени как государство оформились окончательно – с завоеванием Техаса и покупкой Аляски); с некоторыми оговорками, именно на этот период пришлось бурное развитие британских колоний и проникновение промышленности, пусть специфической, в Индию, Юго-Восточную Азию и Латинскую Америку.  Создавая механические решения, промышленники делали доступными вещи, принципиальная возможность которых была описана великими физиками от Ньютона до Фарадея; для массового производства требовались более дешевые материалы – в ход пошли достижения химии от Лавуазье до Бутлерова; для создания этих материалов и питания устройств требовалось много энергии, в том числе портативной, нашлось применение идеям тех, кто разложил нефть на компоненты, того же Фарадея (батарейки и аккумуляторы).     В то же время, возникающие и оформляющиеся на фоне индустриализации национальные государства стремились к закреплению на своих территориях и к освоению потенциальных колоний.

Эпоха массового освоения технологии XVIII и XIX века началась и закончилась на фабриках и заводах, с конвейером и механикой непрерывного цикла, у мартеновских печей, способных давать сталь, служащую годами даже в агрессивной среде, в цехах нефтеперерабатывающего завода, способного извлечь из нефти не только тяжелые и легкие фракции, но отдельный высокопроизводительный октан.

Индустриальная эпоха стала причиной появления крупных города и, впоследствии, мегаполисов, связала их транспортной инфраструктурой, насытила относительными удобствами типа отопления и водопровода с телефоном и радио. Крупные города стали такой же неотъемлимой частью “государственности”, какой были династии и парламенты, судебная система и почта.

У индустриальной эпохи есть несколько особенностей, которые, как мне кажется, были не очень понятны ее идеологам, создателям вещей, инфраструктуры и сервисов того времени. Им, например, казалось, что “вещный бум” будет всегда, что потребитель не остановиться в своем желании жадно окружать себя все новыми “вещами”. В основе этой гипотезы, судя по всему, лежали не очень корректные представления о потребителях: в период появления первых массовых сложных продуктов спрос на них и на услуги, оказываемые с их помощью, почти всегда был очень высоким, что открывало возможности и для сверхприбылей, и для разных видов конкуренции (от cut-throat до патентной). Однако по мере насыщения базовых товарных рынков спрос “на все” стал падать, потребитель стал разборчивее и его начали волновать все более сложные характеристики.

Второй сомнительной гипотезой индустриального века было предположение о возможности сделать “биржевым” любой товар или сервис – даже если сегодня не получается, то это только вопрос времени, технологий, концентрации спроса или умения продавцов.

Третья гипотеза, которая регулярно продолжает возрождаться и сегодня – о цене, о том, низкая цена делает товар более востребованным. Стремление вынудить все большие группы потребителей пользоваться товаром или услугой только на том основании, что они дешевы (и маргинально необходимы, если вообще нужны), сыграло с многими гигантами индустриального времени злую шутку – они стали слишком большими, неповоротливыми и “привязанными” к товарам и услугам прошлого.

Каждая из этих гипотез имела отражение и в бизнесе (промышленности, услугах, инфраструктуре), и в государственной организации. Наверняка специалисты по истории экономики и политики тут же подскажут, как именно. Применительно к обществу, применение “гипотез индустриализма” обеспечило – вместе с определенными идеологическими моментами – всеобще среднее образование, прогрессивный подоходный налог, поддержку национальной культуры и языка, массовую медицину, доступные лекарства, систему противодействия стихийным бедствиям, пенсионную систему, концепцию общественных субсидий, и многое другое, что сегодня является “человеческим измерением” государств. 

Все эти гипотезы были правильными в течение определенного времени. Они опирались на временное состояние рынка, а не на условную “вечность”. Индустриальная эпоха породила свои циклы внедрения: сначала товар является гипотезой, потом у него появляются ранние потребители, которые извлекают из него ту или иную пользу, потом эта польза становится очевидной массовому потребителю, производство достаточного количества (и дешево) товара – главной составной частью процесса, торговля расхватывает его как горячие пирожки… Поздняя индустриальная логика добавила к этому еще и логистику, систему дистрибуции, способ достижения рынков, географически удаленных от точки производства, а потом и глобализацию – то есть перенос производства ближе к потребителю, находящемуся в другой стране. Но, подключая все новые элементы, индустриальная логика сохранила главное: стремление произвести как можно больше, дешевле и однообразней, т.к. эффект масштаба казался (да и сегодня часто кажется) наиболее простым путем к большим прибылям и власти над миром.

Эти гипотезы и связанная с ними логика, плюс потребности к укреплению национальных государств (которые с индустриальной эпохой находятся в отношения курицы и яйца) стали важными элементами и для системы массовых коммуникаций – до минирование дешевого, многотиражного, идеологичного и однообразного продукта было медиа-символом в большинстве культур, за редкими исключениями.

Телевидение было неким абсолютом индустриальности: единый продукт, сделанный на одном “заводе”, единый для всех, с минимальной стоимостью распространения.

Есть и другие важные моменты.

WEAPONS В частности, эпоха индустриального массового размножения вещей была, как мне кажется, последней попыткой удержаться в стандартных характеристиках прогресса. К сожалению, у нее случился “побочный эффект” – развитие индустрии производства “чего угодно” (в том числе оружия) стол питать амбиции правителей и новоопределенных наций о расширении территории и “кормовой базы”. Иллюзии всемогущества патронных заводов в сплаве с идеями национального и расового превосходства стали взрывателем двух игровых войн и еще сотни более локальных конфликтов. Люди воевали и раньше, и изобретали штуки для войны и раньше – но именно с обретением возможностей индустриального размножения процесс придумывания все более отвратительных и эффективных способов уничтожения друг друга ускорился и достиг своего логического конца в работах Андрея Сахарова и Самуэля Т. Коэна, отца нейтронной бомбы).

САМОПОЗНАНИЕ Примерно с середины ХХ века внутри индустриальной модели начали активно идти процессы совершенствования в познании человека и его современного общественного состояния. Основу для этого познания заложили, конечно, раньше – нейрофизиология Павлова, психоанализ Фрейда и классическая социология Маркса явились порождениями именно индустриальной эпохи, но более глубокое и детализированное изучение началось под влиянием трагических последствий Второй Мировой. Анализ причин немецкой катастрофы, критический разбор Карла Ясперса, Теодора Адорно и Юргена Хабермаса, а также их учеников и последователей связали воедино этические последствия индустриального империализма, идеологию и недостатки общественного устройства, которые предопределили сползание некоторых народов к тоталитаризму в его агрессивной форме. Расцвет психологии, когнитивистики, нейропсихологии и вообще наук о создании и общении людей отчасти определяется процессом, который был запущен в рамках осмысления “концепции вины” немецкими мыслителями.

ФЕНОМЕН ДРУГОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ Одновременно, в экономике и социологии накапливалась информация о том, что потребитель ( а вместе с ним и общество, названное Бодрияром “обществом потребления”) меняется – и в привычках, и в отношении к вещам, и в отношении к медиа. Постиндустриальное общество в еще большей степени соответствует драматической концепции Бодрияра, симулякры занимают огромное поле в сознании – однако рядом с “плохими” квази-вещами и квази-понятиями стали возникать и активно “потребляться” другие по наполнению over mediated structures, такие, как экологические идеи, ответственное энергопотребление, ответственное земледелие и многие другие. Будучи далеко не однозначным “добром”, связанные с корпоративными интересами, эти “новые симулякры”, между тем, активно меняют потребителей (в том числе, в направлениях, прямо противоположных бодрияровским анти-ценностям), а вместе с потребителями меняется и общество..

СВЯЗЬ, КРИПТОГРАФИЯ И КОМПРЕССИЯ Одновременно и параллельно возникла и стала активно развиваться индустрия связи, основанная на тех или иных цифровых технологиях. Военные достижения – прежде всего космические программы – дали возможности мгновенной передачи значительных объемов данных из любой точки мира в любую точку. Постепенно росли возможности – и вместе с ними помание дальнейших перспектив, которые предоставляются такой связью. Демилитаризация алгоритмов шифрования, которые, с одной стороны, обеспечили возможность технологии GSM, а, с другой – резко расширили возможности дистанционного предоставления услуг благодаря онлайновым платежным системам – сделали связь и “ключи” совершенно необходимой, полностью универсальной услугой, которой большинство человечества доверяет свои деньги и частную жизнь. Еще одной важной технологией, которая существенно влияет на общество, хотя мы почти не ощущаем ее ни физически, ни даже шестыми-седьмыми чувствами – математическая компрессия. Именно благодаря ей возможна информация в реальном времени; одновременное пользование миллиардами сотовой телефонии, распространение музыки через интернет, сотни кабельных каналов в телевизоре, телемедицина, глобальные базы данных и много-многое другое. Чтобы понять материальный эффект применения, скажем, алгоритмов Зива-Вельча (он лежит в основе компрессии аудио сигнала или файлов jpeg) просто представьте себе количество виниловых пластинок, которые по требовались бы для содержания вашего ipod или километры целлулоида, которые ушли бы на снимки, сделанные камерой вашего мобильного телефона (средний смартфон за время службы делает примерно 3000 фотографий, 99% который никогда не становятся материальными – поскольку делиться ими, благодаря связи, компрессии и высокому качеству экранов проще, чем делать физические отпечатки и посылать их родственника и друзьям по почте).

Вы спросите – закономерно – зачем я свожу вместе все эти мало связанные между собой соображения и при чем тут постиндустриальный переход и наследие ложных гипотез предыдущего уклада?

Во-первых, такие многомерные мыслительные конструкции помогают вычленить некоторые важные “зоны риска”, своего рода территории внутри общественного устройства, которые слабо изменились под воздействием всех этих мощных цивилизационных факторов.

Во-вторых, гуманитарный анализ позволяет видеть некоторые – гипотетические – связи между явлениями, традиционно оцениваемыми отдельными инженерными или life science дисциплинами; зауженный дисциплинарный подход часто упускает наличие факторов смысла, человеческого восприятия технологии или, скажем, метода лечения, или уровня проникновения в вещество или суть взаимодействия между веществами (рано как и алгоритмами).

В-третьих, как мне кажется, принципиальной проблемой развитого человечества стало не “как сделать?” – индустриальная эпоха и переходная зона между ней и информационным обществом уже дали достаточно ответов. Мы можем летать, и мы можем летать в космос, например. Мы знаем, как устроено вещество и как управлять ядерной реакцией. А вот ответов на два вопроса – “что с этим делать?” и, главное, “зачем что-то делать?” – нет, или они недостаточно очевидны. Философия второй половины ХХ века увлеклись именно бессмысленностью существования (как одним из побочных результатов индустриальной эпохи, с ее территориальной, технологической и социальной экспансией); правый дискурс требует “разворота прогресса”, левый – уравнивания всех хотя бы на уровне возможностей. Государства, лишенные возможности территориальной экспансии по результатам века великих войн и деколонизации, обращаются внутрь себя (как, скажем, Россия), или, как Америка, вводят в употребление какие-то сложные морально-этические модели (за которыми другим видится энергетический империализм или стремление навязать свои представления о мироустройстве или демократии другим). Некоторые общества достигают определенного локального совершенства (скажем, скандинавские); но, во-первых, это совершенство дико дорого стоит, и с точки зрения налогов, и с точки зрения социальной модернизации; во-вторых, точно не дает никакого ответа на вопрос – зачем все это? Более крупные и, следовательно, содержащие больше противоречий государства двигаются примерно в том же направлении, в котором прошли скандинавы. Комфорт, дизайн, дороговизна и скука – с выплесками персонального безумия (Брейвик); быстрое освоение всего, что придумывается, безопасность… Да, вроде бы это и есть мечта тех, кто построил современный мир – большинство из них либо уже пенсионеры, либо вот-вот перейдут в этот статус. Мир совершенного общества – мир старперов, которые не хотят умирать, и хотят привычности и индустриальной усредненности (только не в смысле – одинаковости, потому что в части персонализации и индивидуально сети они вполне себе перешли в новую эпоху). Я пишу это все и сам тоже отдалюсь от задачи написания этого текста. Современная наука и технологии так много могут, а работают, в основном, на все больший комфорт тех, кто создал индустриальной мир. Постиндустриальный поколениям оставлен – кажется, в качестве отступного – интернет; постепенно отдаются, на условиях сохранения status quo (достраивать можно, менять нельзя) – некоторые инфраструктурные проекты, например, деньги будущего или iD будущего.

В целом, как мне представляется, оценивая перспективы сегодняшних форм существования государства (правильнее, конечно, говорить об обществе в целом, как источнике государства), следует рассматривать не только политические и социологические аспекты, но и фактор технологического воздействия на их развитие и, говоря шире, судьбу.

Выше показана, с одной стороны, связь между нынешней формой существования пост-вестфальских национальных государств, свойства которых были скорректированы двумя мировыми войнами и освоением их результатов; с другой стороны, мы хотели также показать степень технологического воздействия на мир современного человека, которую не стоит недооценивать.

В современном мире слишком многие процедуры уже не могут обойтись без соответствующих технологий, и достаточно трудно представить, что “государство” или “общество” сознательно откажутся от них на том лишь основании, что эти технологии вмешиваются в “добрые старые традиции”.невозможно представить себе ни массовый отказ от мобильной связи, ни от электронных денег, ни от глобальных баз данных, цифровых id и скоростного транспорта. Дело даже не в спросе, рождающем предложение, сколько в банальной прагматике и удобстве. Человек временно примирится с необходимостью “отказаться” от привычной уже новинки – но при первой возможности будет возвращать себе то, что уже показалось удобным и необходимым (как, возвращаясь из похода с его романтикой и лишениями, мы прыгаем в горячую ванну; включаем телефоны при посадке раньше, чем это разрешают пилоты самолета); вероятность регресса – регулятивного, например – всегда остается, но она будет преодолена при первой возможности.