Сетевая теория силы

Мануэль Кастельс

(Copyright © 2011 (Manuel Castells). Licensed under the Creative Commons Attribution Non-commercial No Derivatives (by-nc-nd). Available at http://ijoc.org).

Сила в сетевом обществе осуществляется через сети. Существует четыре различных формы силы, по крайней мере, в существующих социальных и технологических условиях:

1. Networking Power (сила сетевых связей) – сила (преимущество) акторов и организаций, которые образуют ядро глобального сетевого общества над человеческими коллективами и индивидуумами, которые не включены в эти глобальные сети

2. Network power (сила сети) – сила, возникающая в результате появления стандартов, необходимых для координации социальных взаимодействий в сетях. В этом случае, сила осуществляется не через исключение из сетей, но через установление правил включения.

3. Networked power (распределяемая сетью сила) – преимущество одних социальных акторов над другими социальными акторами в сети. Формы и процессы распределённой сетью силы специфичны для каждой сети.

4. Network-making power (сила создания сети) – сила программирования определённых сетей в соответствии с интересами и ценностями программирующих их, и сила включения других сетей как следствие стратегических альянсов между доминирующими акторами разных сетей.

Противосилы (counterpowers) осуществляются в сетевом обществе путём борьбы за изменение программ определённых сетей и через попытки нарушить переключения (switches), которые отражают доминантные интересы,  заменить их на альтернативные переключения (switches) между сетями. Акторы – люди, но люди, организованные в сети. Человеческие сети действуют в глобальных (коммуникационных) сетях через программирование сетей и переключения организующих сетей. В сетевом обществе, сила и противосила фундаментально направлены на воздействие на нервные сети человеческого сознания через использование сетей массовой коммуникаций и сетей массовой само-коммуникации (mass self-communication).

Введение

Отношения сил лежат в основе общества, поскольку институты и нормы сконструированы для реализации интересов и навязывания ценностей тех, кто находится у власти. Однако, если есть сила, всегда существует и противосила, представляющая интересы и ценности тех, кто находится в подчинённой позиции в социальной организации. Состояние институтов и организаций, которые конструируют человеческие действия зависят от специфических взаимодействий между силами и противосилами. Сила многомерна, и она собрана вокруг многомерных сетей, спрограммированных в каждой области человеческой деятельности в соответствии с интересами и ценностями уполномоченных (сетями) акторов.

Каждый тип общества имеет специфический способ проявления силы и противосилы. Не должно нас удивлять то обстоятельство, что в сетевом обществе, социальная сила в первую очередь проявляется в виде сети и через сеть. Вопрос состоит в том – каковы эти сети? Как они действуют в создании сил?

Чтобы подойти к этим вопросам, я должен прежде всего провести линию различий между четырьмя различными формами сил:

1. Networking Power (сила сетевых связей)

2. Network power (сила сети)

3. Networked power (распределенная сетью сила)

4. Network-making power (сила создания сети) .

Каждая из этих форм силы определят специфический процесс осуществления силы.

Networking Power (сила сетевых связей) – сила (преимущество) акторов и организаций, которые образуют ядро глобального сетевого общества над человеческими коллективами и индивидуумами, которые не включены в эти глобальные сети. Эта сила управляется процессами включения/исключения. Тонгия и Уильсон (2007) защищают формальный анализ, показывающий что стоимость исключения из сети возрастает быстрее, чем (растут) преимущества (для новых членов) от включения в эту же сеть. Хотя ценность принадлежности к сети растет экспоненциально вместе с ростом размера сети – как предполагается в Законе Меткалфа (1976) – девальвация, связанная с исключением из сети точно также растёт экспоненциально, и с большей скоростью, чем нарастает ценности членства в сети. Network gatekeeping theory (теория сетевого охранительства) исследовала многие процессы в которых узлы сети включались или исключались из сети, демонстрируя ключевую роль возможности сети охранять свое состояние, выполняя роль коллективной власти некоторых сетей (и фрагментов сети) в отношении других, или любой взятой сети над не-соединёнными социальными подразделениями (Барзилаи-Нэхон, 2008). Социальные акторы могут добиваться своих властных позиций через организацию (установление?) сети, которая собирает ценные ресурсы, и, после достижения определённого уровня качества, осуществляя функцию “пропускного режима” – запрещая, в частности, доступ тем, кто не увеличивает совокупную ценности сети или тех, кто ставит под угрозы интересы, являющиеся доминантными в программах сети.

Сетевые силы могут быть поняты лучше через концептуализацию, предложенную Гревалом (2008), где глобализация рассматривается в перспективе сетевого анализа. При таком рассмотрении, глобализация включает социальную координацию между множественными сетевыми акторами. Эта координация возможна только при наличии стандартов:

“Стандарты, которые делают возможной глобальную координацию отражают то, что я называю “network power” (сила сети). Понятие силы сети состоит из объединения двух идей: первая – координирующиеся стандарты становятся более ценными, если все большее количество людей ими пользуются, и вторая – использующая динамику “принятия стандартов” для ускоряющегося процесса искоренения альтернативных вариантов развития (которые, при совершенно свободном выборе, вполне могли бы быть выбраны в качестве рабочего направления)… Возникающие сейчас глобальные стандарты… (обеспечивают) решение проблемы глобальной координации между очень различными участниками процесса, однако цена наличия этой координации – явное предпочтение одного решения всем остальным и угроза уничтожения альтернативным вариантов решения той же самой проблемы (Гревал, стр.5)

Таким образом, стандарты протоколов коммуникации (в моей терминологии), определяют правила, которые требуется принимать, если ты хочешь быть частью соответствующей сети. В тот момент, как определённые стандарты встроены в программу сетей, сила проявляется не в том, что возникает (протокол) исключения из сети – но прежде всего, устанавливаются правила включения в неё.  Очевидно, что, в зависимости от уровня открытости сети, эти правила могут быть подвергнуты обсуждению составными частями сети. Но как только правила утверждены – они становятся обязательными для всех узлов сети, поскольку уважение этих правил и есть то, что делает возможным самое существование сети как коммуникационной структуры. Сила сети – это сила/преобладание стандартов сети в целом над любыми компонентами. Однако, следует заметить, что сила сети обязательно выражает интересы специфической группы социальных акторов, стоявших у истоков создания сети или установления стандартов этой сети.

Как действует следующая сила – Networked power (распределённая сетью сила)? Кто обладает такой силой в доминирующих сетях?

Сила – это относительная способность поставить волю одного актора над волей (волями) других акторов на основании структурной возможности доминирования, которая естественным образом встроена в институты общества. Если следовать этому определению, вопрос о том, кому принадлежит власть в сетях, составляющих сетевое общество, может получить как очень простой ответ, так и стать невозможным вопросом, ответа на который просто не существует.

Ответ прост, если мы просто анализируем проявления любой специфической доминантной сети. Каждая сеть устанавливает свои собственные отношения сил, зависящих от программных целей. Так, например, в глобальном капитализме, последнее слово всегда остаётся за глобальным финансовым рынком, при этом МВФ и рейтинговые агентства (к примеру, Moody’s или Standard&Poor) являются авторизованными переводчиками с «языка рынка» для обычных смертных. “Слово” как правило облачено в язык Федерального казначейства США, или ФРС, или Уолл Стрита (с некоторыми добавлениями немецкого, французского, японского, китайского или оксфордского акцента), в зависимости от места или обстоятельств. Другим примером является военная сила США, или, в более аналитических терминах, сила любого аппарата, которые может продвигать технологическую инновацию и знание в целях усиления военной мощи и располагает материальными ресурсами для крупномасштабных инвестиций в военные возможности.

Между тем, вопрос, поставленный двумя абзацами выше, становится аналитическим тупиком, как только мы пытаемся ответить на него в одномерном пространстве рассуждений и определить единый “Источник силы”. Потому что военная сила не может предотвратить катастрофический финансовый кризис; скорее, она в состоянии спровоцировать оный при наличии условий иррациональной оборонительной паранойи и дестабилизации в странах производителях нефти. Или глобальные финансовые рынки могут войти в состояние неконтролируемого автомата (Кастельс использует термин automaton – ВГ), выйдя из под контроля любых институтов регулирования, учитывая размер, объем и сложность потоков перераспределения капитала, которые протекают через сети (финансового рынка); в дополнение к этому следует помнить о зависимости способа оценки (состояния рынка) от непредсказуемых информационных турбулентностей. Политические решения якобы зависят от медиа, но медиа представляют собой множественные площадки – будь они даже сильно субъективными в отношении идеологии или политики – и, опять же, медиа-политические процессы характеризуются крайне высокой степенью сложности. Для класса капиталистов, финансовые силы обладают определённой силой, но эта сила не во власти над всем сущим и всеми живыми: они слишком сильно зависят от – одновременно –  автономной динамики глобальных рынков и решений правительств в отношении регулирования и применения. Наконец, правительства как таковые подсоединены к большому количеству комплексных сетей крайне неидеальных методов глобального управления, устанавливаемых под давлением бизнеса и групп влияния. Правительства также обязаны так или иначе договариваться с медиа, которые переводят их действия на язык, понятный населению соответствующих стран. Правительства зачастую оказываются под воздействием социальных движений и выражения сопротивления (со стороны граждан или групп граждан) – и эти воздействия не разрешаются просто в закрытых кабинетах в конце истории. Да, в ряде случаев, как, например, в США после 9/11, в России или в Китае, в Иране или Израиле, правительства, действуя в своих “зонах интересов” могут ввязываться в односторонние действия, которые приносят хаос на международную сцену. Но геополитическая односторонность окончательно уступает реалиям нашего глобально взаимозависимого мира. В целом, государства, особенно наиболее сильные государства, располагают некоторым количеством абстрактной сетевой силы – но никто не обладает абсолютной сетевой силой.

Так, возможно, вопрос о силе в его традиционной формулировке не имеет внятного смысла в сетевом обществе, однако новые формы доминирования и целеположения становятся критически важными в определении образа жизни людей, вне зависимости от их свободной воли. Там внутри где-то спрятаны силовые взаимоотношения, которые работают – хотя в новых формах и с новыми типами акторов.

Наиболее важные типы сил следуют логике  Network-making power (сила создания сети). В мире, пронизанном сетями,  способность (одних) осуществлять контроль над другими зависит от двух базовых механизмов: (а) способности создавать сеть (или сети) и программировать/перепрограммировать сеть(сети) в терминах целей, поставленных перед сетью; и (б) способностью соединять и обеспечивать кооперацию между разными сетями через “объединение целей” и суммирование ресурсов, одновременно обороняясь от конкуренции со стороны других сетей (с целями в том же спектре) через стратегические альянсы.

Давайте назовём владельцев первой силовой позиции (а) программистами (programmers),  а тех же, кто располагает властью в области (б) – переключателями (switchers). Важно отметить, что эти программисты или переключатели совершенно обязательно являются социальными акторами, но при этом они могут не быть какой-то чётко описываемой группой или личностью. Гораздо чаще как раз наоборот, эти механизмы работают как интерфейс между различными социальными акторами, что определяется из позицией в социальной структуре и организационном устройстве общества. Следовательно, предполагаю я, что во многих случаях “держатели силы” это собственно сами сети, или субсети в больших сетях, организующих все общество. Не абстрактные, подпольные сети, не сетевые роботы, но люди – организованные вокруг общих проектов и интересов. Заметьте, что они не изолированные акторы (индивидуумы, изолированные группы, классы, религиозные или политические лидеры). Использование силы сетевого общества требует комплексной общности совместных действий, выходящих за рамки обычных форм сотрудничества – и как следствие, они образуют новую форму субъекта – сетевой субъект.

Давайте попробуем изучить работу этих двух механизмов создания силы в сетях: программирование и переключение (switch). Возможность программировать цели сети, также как и перепрограммировать их, естественно, является решающей. Однажды запрограммированная, сеть располагает большими возможностями эффективно действовать, и самоконфигурироваться в смысле структуры и узлов – в рамках задачи по достижению поставленной цели. Действия различных акторов по программированию сети являются процессом, специфичным для каждой отдельно взятой сети. Следует заметить, что программирование не является типовым процессом, скажем, в глобальных финансах и военной политике, в научном исследовании или организованной преступности, или в профессиональном спорте. Таким образом, отношения сил на уровне сети должны быть поняты в терминах, специфичных для каждой сети. Одновременно, все сети все-таки обладают некоторой общей чертой: идеи, видение, проекты и границы возможного являются тем, что создаёт программу сети. Это культурная материя. В сетевом обществе, культура в основном внедрена в процессы коммуникации, в особенности – в электронный гипертекст, являющийся основой глобальных мультимедийных деловых сетей – в основном, в Интернете. Так, идеи могут быть извлечены из множества источников, и быть привязаны к специфическим интересам и субкультурам (например, неоклассическая экономика, религия, культурная идентичность, исповедание индивидуальной свободы и т.п.). Далее, идеи обрабатываются обществом в соответствии с тем, как они (идеи) представлены в области коммуникаций И окончательно эти идеи достигают “избирателей” в соответствующих сетях в зависимости от того, каков уровень вовлеченности “избирателей” в процесс коммуникации. Следовательно, контроль сетей коммуникации (и возможность влиять на них), и возможность создавать эффективные процессы коммуникации и убеждения вокруг специфических “проектных линий” являются ключевыми активами для тех, кто хочет стать “программистами”. Говоря по-другому, процессы коммуникации в обществе, равно как организации и сети, которые создают этот процесс коммуникации, являются ключевыми областями, где создаются проекты программ  и где создаются “избирательные округа” для этих проектов. Следовательно, именно тут находится “поле силы” сетевого общества.

Но есть и второй источник силы: контроль за точками соединения между разными стратегическими сетями. Те, кто владеет такой позицией, по-моему называются switchers (переключатели), и они, к примеру, обеспечивают связь между сетью политических лидеров, медиа-сетями, научными и технологическими сетями, военными сетями и сетями безопасности в интересах утверждения геополитической стратегии. Или (они обеспечивают) связь между политическими сетями и медиа-сетями для того, чтобы создавать и распространять специфическим политико-идеологические дискурсы. Или (они обеспечивают) связи между религиозными сетями и политическими сетями в интересах продвижения религиозной повестки дня в обществах, где церковь отделена от государства. Или – между академическими сетями и деловыми сетями, с намерением обеспечить знания и легитимность в обмен на ресурсы, выделяемые университетам, равно как и рабочие места для их продукции (выпускникам). Это не “сеть старых парней” (имеется в виду alumini network – сети выпускников одного и того же университета). Это специфические системы взаимодействия, которые создаются на относительно стабильных основания, как способ артикуляции действующей операционной системы общества за пределами формальной самопрезентации институтов и организаций. Между тем, это не возрождение идеи властной элиты в новом виде – её там нет. Это упрощённый образ силы в обществе, аналитическая ценность которого ограничена в некоторых исключительных случаях. Это происходит прежде всего потому, что никакая объединённая властная сила не располагает способностью сохранять под своим контролем как возможность программирования сетей, так и право воздействовать на межсетевые связи; даже для иллюзии такой способности требуется создание более тонких, сложных и основанных на переговорах (между акторами) систем проявления силы/власти. Для утверждения таких отношений силы, программы доминирующих сетей должны устанавливать совместимые цели для всех представленных сетей (к примеру, доминирование на рынке и социальная стабильность; военная сила и финансовая независимость; политическое представительство и воспроизводство капитализма; и, например, свободное самовыражение и культурный контроль). Программы сетей должны давать возможность, через процессы “подключения/переключения” (switching), инициированные отдельными акторами (или сетями-акторами), осуществлять коммуникацию между сетями, включая возникновение синергетического эффекта и ограничения противоречий. Именно поэтому так важно, чтобы владельцы медиа не становились политическими лидерами, и чтобы правительства не обладали полнотой контроля за медиа-пространством. Чем больше “переключатели” становятся “сырыми выразителями” некоей единой доминирующей идеи, тем больше это соотношение силы в сетевом обществе воздействует на динамизм и инициативу множественных источников социального структурирования и социальных перемен. (здесь имеется в виду воздействует и в положительном, и в отрицательном смысле – чем более односторонним является медиа, тем сильнее его эффект в области противосил, и наоборот – ВГ). “Переключатели” это акторы, составленные из сетей акторов, которые включены в динамические взаимодействия, и которые особенно важны в каждом из процессов соединения различных сетей.

Программисты и “переключатели” – это такие акторы и сети акторов, которые, благодаря своей позиции в социальной структуре, обладают силой создания сети (network-making power) – предельной, пиковой формой силы в сетевом обществе.

Силы и противосилы в сетевом обществе

Процессы создания сил могут быть рассмотрены с двух разных сторон –  с одной стороны, эти процессы могут быть направлены на усиление текущего, уже имеющегося доминирования или на захват структурно важных позиций для (будущего) доминирования; с другой стороны, существуют также компенсационные процессы, которые сопротивляются существующему доминированию “по поручению” интересов, ценностей и проектов, которые либо исключены, либо недостаточно представлены в программах и составе (акторов управляющих) сетей. Аналитически размышляя, оба процесса, в конечном счёте, конфигурируют структуру силы в процессе своего взаимодействия. Они различаются, однако с точки зрения логики, оперируют одинаковой логикой. Это означает, что сопротивление силе достигается через те же два механизма, которые определяют силу в сетевом обществе: через программу сети и через соединения/переключения между сетями.  Таким образом, коллективные действия социальных движений, какие бы формы они не принимали, направлены прежде всего на то, чтобы предложить/установить новые инструкции и коды для основной “операционной системы”. К примеру, новые инструкции для глобальных финансовых сетей означают, что определённым странам, находящимся в условиях чрезвычайной бедности,  следует прощать долги. Другой пример новых кодов для глобальных финансовых сетей – необходимость учёта, при оценке стоимости компании, отношения этой компании к этике охраны окружающей среды или уважение к правам человека – в надежде, что эта “коррекция стоимости” будет воздействовать на желание инвесторов и владельцев акций соответствующих компаний быть “хорошими” или “плохими” гражданами нашей планеты. С учётом этих обстоятельств, правила экономических расчётов начинают в большей мере учитывать не потенциал роста (во что бы то ни стало), а естественный и учитывающий права других потенциал роста. Более радикальные формы перепрограммирования приходят от соприкосновения (традиционных сетей) с (новыми) движениями сопротивления, которые, например, пытаются сопротивляться фундаментальным принципам сети, таким как “кернель программного кода”, если можно использовать параллель с языками компьютерного программирования. Например, если (как полагают христианские фундаменталисты) воля Господа должна всегда превалировать (над суетными решениями земных властей – уточнено у автора, ВГ), тогда все институционализированные сети, определяющие правовую и юридическую систему общества должны быть перепрограммированы НЕ СЛЕДОВАТЬ политической конституции, предписаниям законов или даже решениям правительства – например, разрешая женщинам принимать решения относительно их собственного тела или беременности – но предоставлять право интерпретации воли Господа его земным епископам. В другом случае, когда движение за глобальную справедливость требует изменить торговые соглашения, управляемые уставом Всемирной Торговой Организации, чтобы в них учитывались требования охраны окружающей среды, социальные права и права аборигенов, это движение стремится воздействовать на всю программу мировой экономической сети, а не только на узкие акты определённой сетевой организации.

Другой механизм сопротивления состоит из создания препятствий для связей между сетями, которые позволяют мета-программам ценностей, выражающих структурное доминирование, управлять этими (разделёнными) сетями. Здесь термин “мета-программа” отсылает к программе, которая функционирует как исходный код для всех программ сетей, управляющих организациями и институтами общества. Такой способ управления находит своё выражение, например, в  судебных исках, или в воздействии на Конгресс США с целью ослабить или отменить связь между олигополистическими медиа и правительством через изменение правил Федеральной комиссии по связи, допускающих большую концентрацию владения медиа-активами.

Другие формы сопротивления включают, например, блокирование сетевых связей между корпорациями и политической системой, выражающееся в регулировании правил финансирования избирательных кампаний, или обсуждение несовместимости между постом вице-президента страны и бенефициара компании, которая зарабатывает на военных контрактах, или оппонирование интеллектуальному подхалимству властям, что случается, когда академики используют свои научные или нравственные позиции для пропаганды. Более радикальное вмешательство в область связей между сетями затрагивает материальную инфраструктуру сетевого общества: к примеру, материальные или психологические атаки (теракты) простив воздушного транспорта, компьютерных сетей, информационных систем или вообще сетевой инфраструктуры, потребной для жизни в современном обществе, перенасыщенном и комплексном. Вызов терроризма как раз и состоит в том, что он в состоянии разрушить (или угрожать разрушением) тех самых материальных переключателей (switches) между физическими сетями, в которых существует современный человек – эти нападения или угрозы нападения заставляют людей жить в состоянии тревоги и этой тревогой досыта питаются сети власти и общественной/государственной безопасности, которые (располагая мандатом тревоги – ВГ) пробираются все дальше в области личной жизни сограждан. Таким образом, ясно прослеживается симбиотическая связь между нарушением/вмешательством в область стратегических связей между сетями, которое осуществляется “группами сопротивления” и перестройкой сетей власти, которые стремятся вырастить ещё больше свои сети безопасности.

Сопротивление силе, которая запрограммирована в сети также происходит с использованием сетей и через сети. Сети сопротивления точно также питаются информационными и коммуникационными технологиями  (Arquilla & Rondfeldt, 2001). Неправильно называемое “движением антиглобалистов” является как раз глобально-локальной сетью, организованной и функционирующей в Интернете, и она (ровно как и “про-глобальные” сети – ВГ) прочно связана с медиа-сетями. Аль-Каида и связанные с ней организации – это сеть с большим количеством узлов и крайне слабой централизованной координацией, которая прямо направлена на создание связей с медиа-сетями, через которые террористы надеются, с одной стороны, запугивать “неверных”, а с другой – посылать сигналы “надежды на освобождение от неверных” своим сочувствующим. Движение за охрану окружающей среды, рождающееся всегда как местная, локальная инициатива, сегодня является глобально объединённой сетью, которая запрограммирована изменить публичные настроения и через это изменение воздействовать на политические решения – спасая и планету в целом, и свои локальные драгоценные окрестности.

Центральная характеристика сетевого общества состоит в том, что динамика доминирования/превосходства и сопротивление этому доминированию полагаются на самое существование сети. Они используют одинаковые или схожие сетевые стратегии наступления и обороны – либо через создание отдельных сетей (специально заточенных под такие функции) и/или через реформирование существующих сетей. На самом деле, все то же самое происходило и в предыдущих типах обществ, в частности – в обществе индустриального типа. Фабрика и большие, вертикально интегрированные индустриальные компании были материальным базисом для развития как корпоративного капитала, так и для профсоюзного движения с единым центром. Точно также, компьютерные сети глобального финансового рынка, системы, обслуживающие материальные транзакции, “умные” вооружённые силы, обладающие возможностью военного вмешательства в любой точке планеты, террористические сети сопротивления, глобальное гражданское общество, и организованные в сети социальные движения, которые борются за лучший мир – все они являются компонентами глобального сетевого общества. Конфликты нашего времени придумываются сетевыми акторами, которые хотят передать сообщение своим “избирателям” и целевым аудиториям – через решающее в данном случае переключение (switch) – используя связь через мультимедийные коммуникационные сети.

Силы, Сети и Коммуникация

Я полагаю, что социальные силы на протяжении всей истории – но, в особенности, в сетевом обществе, действуют преимущественно через создание смысла в человеческом сознании через процесс коммуникации. В сетевом обществе, эти процессы совершаются преимущественно через глобальные/локальные мультимедиа сети массовых коммуникаций, включая (но не ограничиваясь) сетями массовой само-коммуникации, что в общем случае, есть коммуникация, организуемая через Интернет и другие горизонтальные цифровые коммуникационные сети.

Хотя общепринята трактовка теорий силы/власти как государственной монополии на насилие (как источник социальной силы), я готов поспорить с этим наблюдением – чтобы эффективно применить насилие или даже просто принуждение, требуется оформить этот акт в индивидуальном и коллективном сознании. (В современном обществе) качественное функционирование государственных и общественных институтов не является простым результатом способности институтов заставить граждан подчиняться правилам поведения. Имеет принципиально значение – и определят саму возможность реализации прав государства и общества в отношении граждан – и то, что люди думают о институтах государства и общества, определяющих их условия жизни, и как они относятся к культуре, социальной организации и экономике (соответствующего государства).

Насилие и угроза применения насилия всегда связаны с конструированием смысла во всех областях общественной жизни – прежде всего с тем, как создаются и переосмысливаются отношения властей/сил в данном обществе. Процесс создание смыслов оперирует в культурном контексте, который (благодаря глобальной сети) является одновременно и глобальным, и локальным, одновременно характеризуясь значительным уровнем своеобразия. Между тем, есть одно общее свойство всех (известных) процессов этого символического строительства (создания смыслов – ВГ): они в основном зависят от сообщений и фреймов, которые, в свою очередь, создаются, форматируются и распространяются в мультимедийных сетях коммуникаций. Можно быть уверенным, что межличностная, лицом-к-лицу коммуникация продолжает оставаться важной частью процесса коммуникации. И любой отдельно взятый человеческий разум создаёт свои смыслы, интерпретируя сообщённые ему материалы, опираясь на собственное разумение и опыт. Тем более, что эта обработка (сообщения) разумом обусловлена средой коммуникаций, которая окружает личность. В новом мире массовой само-коммуникации и чрезвычайно сегментированных аудиторий, существует лишь минимальное количество примеров одновременного массового “распространения” (sharing) (профессиональных) медиа-сообщений; наоборот, широко распространённой является практика/культура распространения (sharing) сообщений от множественных отправителей-получателей. Именно потому, что новая система коммуникаций так удобна, разнообразна и открыта, она легко интегрирует сообщения и коды из любых источников, включая большинство социализированной коммуникации в рамках мультимодальных, мультимедийных сетей.

Отсылая к типологии сетевых сил, которая была представлена выше по тексту, давайте обсудим гипотезу, выдвинутую на основе эмпирического наблюдения, которая гласит, что мультимедийная коммуникационные сети совместно используют сетевую силу/власть посредством сообщений, которые она доставляет (потому что сообщения должны быть адаптированы к общепринятым протоколам коммуникации, которые являются естественным свойством структуры и управления сетями). Тем временем, хотя стандартизованные формы массовой коммуникации могут определять/обрабатывать сознание, определённым образом форматируя сообщения (например, представляя новости как инфотейнмент), в мире массовой само-коммуникации (построенном в интернете и других горизонтальных коммуникационных сетях), разнообразие форматов является абсолютным правилом. Следовательно, как оказывается, стандарты теряют своё значение как источник сетевой силы/власти. Вместе с тем, оцифровка коммуникаций действует как определённый протокол коммуникаций. В принципе, все и вся может быть представлено в цифровом виде, соответственно, мне представляется, что это применение цифрового стандарта впрямую наследует свойства (аналогового сообщения). (Однако, придавая сообщению форму, которая делает доступной дистрибуцию в соответствующей сети – ВГ), “оцифровка” достигает обратного и крайне значительного эффекта – она усиливает проникновение сообщения вне зависимости от наличия/против воли любого контролирующего субъекта.

Оцифровка (сообщений) является усилителем потенциального вирусного распространения через глобальные сети коммуникации. Это крайне положительное свойство (сообщения) если вы действительно хотите распространить его; это катастрофическое свойство, если вы не хотите его распространения (если, скажем, сообщение – это видеофайл с чем-то очень плохим, что вы сделали). В этом случае, сетевая сила представляемая цифровыми сетями предполагает и новую форму: отмена какого бы то ни было контроля за распространением сообщения. На контрасте с традиционными сетевыми силами в СМИ, которые переформатируют сообщение, чтобы оно было удобным аудитории (на основании своей корпоративной стратегии).

Однако, мультимедийные сети как структуры коммуникаций сами не обладают силой сети, и сетевой силой и силой создания сети. Они зависят от решений и инструкций своих программистов. В моей концептуальной разработке, сетевая сила состоит из способности провести медиум или сообщение через процедуры “охраны входа” (gatekeeping procedures). Те, кто отвечают за деятельность каждой из коммуникационных сетей – “стражи входа” (gatekeepers), соответственно, они осуществляют сетевую силу в форме ограничения доступа к медиа-носителям или сообщениям которые они пытаются распространить по сети. Я называю это “охрана входа для узлов” и “охрана входа для сообщений”. Рост массовой само-коммуникации категорически изменил возможности программистов сетей массовых коммуникаций как раз в этих действиях. Все, что может быть загружено в Интернет, может быть немедленно доступно всем в мире. Между тем, “охрана входа” до сих пор обладает значительной сетевой властью, так как большая часть социальной коммуникации продолжает происходить через каналы традиционных СМИ, и самые популярные веб-сайты – это сайты традиционных СМИ, благодаря значимости брендов и ценности источников информации. Более того, правительственный контроль над Интернетом и попытки корпораций включить телекоммуникационные сети в их собственные “частные огороженные сады” показывают, что сетевая сила ещё в значительной степени зависит от “охранителей входа”.

Сила, распределяемая сетью (networked power), отличная от сетевой силы и от силы присутствия в сети, это форма силы, осуществляется некоторыми узлами сети в отношении других узлов в этой же сети. В сетях коммуникации это трансформируется в определение повестки дня, управленческую и редакционную силу решений внутри организаций, которые владеют и управляют коммуникационными сетями. Коммуникативные исследования выявили многоуровневую структуру принятия решений в мире корпоративных медиа. Существуют сложные взаимодействия между различными руководителями, принимающими решения в части производства новостей, которые суть есть социальные акторы, устанавливающие повестку дня коммуникации как таковой (как то: правительства и социальные элиты, владельцы коммуникационных сетей и их корпоративные спонсоры [через посредничество рекламных агентств], менеджеры, редакторы, журналисты и все более интерактивная аудитория. И практически для каждого из названных уровней программистам приходится находит свой вариант применения распределяемой сетью силы (networked power).

В каждой сети есть множество программистов. Безусловно, присутствует некая иерархия их прав в программировании сети, однако только полный набор программистов решает, каковы будут действия сети в целом. Они взаимодействуют между собой, равно как и с программистами других сетей коммуникаций. Можно сказать что сети таковы, какова сумма их программистов – (и эта сумма, в свою очередь) точно такая же сеть принятия решений (decision-making network), созданная с целью управлять программами сети. Но власть/сила программистов – особенная; она оснащена возможностями исполнения целей сети, среди которых главная – привлечение аудитории, вне зависимости от того, приносит эта аудитория прибыль, влияние или что-то иное. Наибольшая цель управления любой сетью (которая, как показано выше, представляет собой сеть программистов) – конституировать “запрограммированное” (to constitute the programmed). “Запрограммированное” представляет собой подчинённых субъектов держателей силы/власти в коммуникационных сетях. Между тем, оснащённый силой сети менеджмент коммуникационной сети действует на условиях мета-программы, которая была создана кем-то ещё снаружи сети как таковой. Этот загадочный “кто-то ещё” является субъектом наиболее определяющей из сил – силы создания сети (network-making power).

Cила создания сети (network-making power) – это способность создать и запрограммировать сеть, в нашем случае – мультимедийную сеть, сеть массовой коммуникации. Это (свойство) как правило относится к владельцам и контролирующим субъектам медиа-корпораций, будь они бизнесом или государством. Только они являются тем, кто располагает достаточной финансовой, законодательной, институциональной и технологической возможностью организовывать и управлять сетями массовой коммуникации. И они также являются той финальной, решающей инстанцией, которая решает, каким будет контент и формат коммуникации в соответствии с избранной формулой цели существования сети: будь то прибыль, создание/усиление/удержание власти, создание или изменение культуры, или все вышеперечисленное вместе. Но кто “они” такие? Можно назвать несколько очевидных имен: Мэрдок, Берлускони, Блумберг, а если расширить до корпораций преимущественно действующих в интересующем нас интернете – Сергей Брин и Ларри Пейдж, Джерри Янг, Дэвид Фило, Марк Цуккерберг и им подобные. Хотя эмпирические исследования (Арсно и Кастельс, 2008) показывают, что реальность глобальных сетей коммуникации является крайне комплексной, сложной – и именно сложность (целей) лежит в основе их глобальных, национальных или локальных операций. Сила создания сети находится в руках небольшой группы конгломератов, их порождений (или локальных копий) и партнёров. Но, эти конгломераты в свою очередь, образованы сетями множественных медиа-компаний, действующих в различных условиях, множественных культурах и различном институциональном окружении. В деятельность мультимедиа-конгломератов постоянно подвергаются воздействию финансовых инвесторов различного происхождения, среди которых и финансовые институты, и суверенные фонды, и фонды прямых инвестиций, и хедж-фонды, и многие другие. Есть немало выдающихся случаев персонализированной способности принимать решения (в таких условиях), но, даже в случае с Рупертом Мэрдоком, его сдерживают зависимости от множества источников силы создания сетей. Суммируя: метапрограммисты, оснащённые силой создания сети, сами являются корпоративными сетями. Они являются сетями, порождающими сети, программирующими сети ради достижения определённых целей, и эти цели “встроены” в создаваемые сети изначально – увеличение прибыли вносится в программу потому, что есть связь с мировым финансовым рынком; наращивание политической власти появляется в программе тогда, когда учитывает деятельность корпораций, принадлежащих государству; и вне зависимости от природы собственности, в программе всегда присутствует установка на привлечение, оформление и поддержание влияния на аудиторию, т.к. только из этого влияния вырастает возможность конверсии в финансовый или властный капитал.

И более того, целый ряд инвестиций, совершенных этими глобальными мультимедийными деловыми сетями увеличивает новые возможности для интерактивной, мультимодальной коммуникации, в особенности в интернете и в беспроводных коммуникационных сетях. В данном случае, программирование сети в большей степени ориентировано на формат коммуникаций, чем на содержание оной. Интернет становится прибыльным только в том случае, если люди пользуются им, а люди будут меньше пользоваться сетью, если она утратит фундаментальные свойства интерактивности и нефильтрованной коммуникации, вне зависимости от того, насколько она “подсматривается” сетями безопасности (коль скоро они не вмешиваются в процесс коммуникации – ВГ). Расширение интернет-сетей и разработка концепций Web 2.0 и Web 3.0 предлагает исключительные деловые возможности для внедрения стратегии, которую я называю “коммодитизация свободы”: незыблемые принципы свободы обмена сообщениями в обмен на, с одной стороны, деньги за доступ к интернету, с другой – на определённые уступки (со стороны пользователей) в части личного пространства, допущение рекламодателей к своим глазам и ушам. Эта коммерческая, по сути, сделка открывает людям возможность, обладая доступом в киберпространство, выражать и распространять любые идеи, будь то идеи сопротивления корпоративной власти, разрушения государственной власти, или изменения культурных основ нашей стареющей, больной цивилизации.

Таким образом, мы имеем дело с диалектическим процессом: чем больше корпорации инвестируют в распространении коммуникационных сетей (получая выгоду от немалых прибылей), тем большее количество людей строит (в создающемся пространстве) свои собственные сети массовой само-коммуникации, увеличивая количество доступной им силы/власти. Под сетями массовой само-коммуникации я понимаю такие суб-сети интернета, которые специально предназначены для общения между людьми. Таким образом, сила создания сети в области коммуникационных сетей характеризуется действиями мультимедийных корпоративных сетей, будь то частный бизнес или государства, которые находятся во взаимодействии с подключёнными к сети пользователями, которые одновременно потребляют медиа-продукты и создают свою собственную культуру. Сети взаимодействуют с сетями в объединённом процессе создания сетей.

Но где же во всем этом сила/власть? Если сила это относительная возможность навязать свою волю и ценности одними социальными акторами другим, кто же эти социальные акторы? Сила применяется через коммуникационные сети, исследования показывают, как действуют эти сети, и как и кто организует и программирует эти сети. Но чью силу/власть эти сети обрабатывают? Если метапрограммеры на самом деле – владельцы мультимедийных деловых сетей, являются ли они властной (или властвующей) элитой сетевого общества?

Владельцы глобальных деловых мультимедийных сетей – сами по себе сети, но состоящие из людей, стоящих во главе соответствующих организаций – они, безусловно, входят в число держателей силы в сетевом обществе, потому что они программируют одну из наиболее важных сетей –  метасеть коммуникационных сетей, которая, в свою очередь, обрабатывает идеалистические материи, описывающие то, что мы чувствуем, думаем, как живём, то, чему мы подчиняемся и то, с чем воюем. Их отношение к социальным акторам, на которых они испытывают свою силу, тоже достаточно просто идентифицировать. Они превращают отдельных людей в аудитории, продавая нам образы нашей жизни. Так они достигают своих интересов (зарабатывания денег или зарабатывание влияния) создавая контент нашей культуры в соответствии со своими корпоративными стратегиями. Это не обязательно означает, что они устанавливают свои собственные ценности для всех нас (хотя зачастую пытаются и даже достигают успеха), потому что эффективность медиа-коммуникации зависит от способности медиа адаптировать различные культурные паттерны и состояния сознания, равно как и дифференциальную эволюцию любого их этих паттернов и настроений. Это означает, в конце концов, что объект обработки сетью определяется тем, что эта сеть продаёт (или в чем убеждает, если мотив создания сети политико-идеологический), вне связи с согласованностью между нами (потребителями) и корпорациями (владельцами сетей). Всегда существует выбор потребителя, но он доступен лишь в пределах заранее определённых продуктов и пресуппозиции его потребления, хотя возможен также и вариант выбора через со-создание (продукта или идеологии). Поэтому, в процессе роста массовой само-коммуникации, которая увеличивает способность аудитории к производству своих (наших) общих сообщений, происходит оспаривание корпоративного контроля над коммуникацией как таковой, и этот конфликт изменит силовые отношения в сфере коммуникаций. Между тем, пока что соревнование/конкуренция между профессиональной медиа-продукцией и нашими низкокачественными домашними видеороликами или болтовнёй в блогах – неравное, в пользу первых. Силовые отношения между профессионально наполняемыми мультимедийными корпоративными сетями и обществом в целом, по большому счёту, сфокусировано вокруг производства культуры (в широком определении этого слова) в соответствии с волей, ценностями и интересами корпоративных владельцев (традиционных СМИ и мультимедийных сетей и их спонсоров).

Стоит, впрочем, заметить, что спектр силовых отношений гораздо шире и включает в себя, в особенности, политические силовые отношения, которые обеспечивают доступ к и собственно управлению институтами правительства. Коммуникационные сети являются ключевым элементом конструкции как политической власти, так и ее противосил. Владельцы корпоративных коммуникационных  сетей также предоставляют платформу для конструирования смыслов для других социальных акторов. Таким образом, они используют силу через производство культурных сообщений, и они используют силу, распределяемую сетью (networking power) в отношении других акторов, контролируя их доступ к сетям коммуникации, к примеру, когда политическим акторам нужен доступ к коммуникациям для создания силовых взаимодействий с гражданским обществом.

Однако, в области взаимоотношений политических сил метапрограммисты – те, кто производят сообщения – являются политическими акторами. Можно быть уверенным, что политические акторы полагаются на акторов, чьи ценности и интересы они представляют (например, религиозные организации, корпорации, военно-промышленный комплекс). Они подчёркивают разнообразие интересов, поддерживающих их проект, чтобы максимально увеличить собственную автономность как политических акторов, одновременно наращивая шансы на получение искомой власти в обществе. Но как только они эту власть получают, они становятся программистами политических процессов и политической деятельности. Эти программы разнообразны, потому что разные лидеры и их коалиции соревнуются за власть в рамках политической конкуренции, предусмотренной процедурами политической системы. Однако, они имеют общие фундаментальные протоколы коммуникации, обеспечивающие стабильность доминирования государства в соответствии с конституционными правилами. Так, программы, встроенные в политические институты, осуществляют силу, распределяемую сетью (networked power) в отношении граждан и политических акторов. Юридическая система использует силу, распределяемую сетью (networked power) через “охрану доступа” к политической конкуренции как с точки зрения (оценки) акторов, так и с точки зрения соблюдения процедур. И вся политическая система основана на силе, распределяемой сетью, представленной на разных уровнях взаимоотношений между государством и обществом.

Политическая сила создания сети (network-making power), которая является силой установления правил и практик в политической области деятельности, зависит от выигрыша борьбы за власть и поддержку (как минимум, безразличие) со стороны граждан. Медийная политика является фундаментальным механизмом, которой управляется доступ к политической силе и политической деятельности. Тем более, что программы, внедрённые в мультимедийные сети определяют и ограничивают осуществление программ политических сетей. Пока, владельцы медиа не являются теми, кто создаёт и определяет (design & determine) политические программы. Однако они не являются пассивными передатчиками инструкций таких программ. Они используют силы ограничения доступа (gatekeeping powers) и они форматируют и распространяют сообщения, составляющие смысл/форму политических программ в соответствии со специфическими интересами своих медиа-организаций.

Следовательно, отражение политики в медиа это не собственно политика, но это и не политика, создаваемая медиа – это динамический интерфейс между политическими сетями и медиа сетями. Я называю управление этим интерфейсом между двумя или более сетями “сетевым переключением” (network switching). Контроль за этим переключением определяет фундаментальную форму силы в сетевом обществе – “силу переключений”, которая относится к специфике соединения/подключения друг к другу различных силовых сетей в обществе, в особенности, финансовых сетей в сердце капиталистической силы. Действительно, сетевое общество, по крайней мере, пока – является капиталистическим обществом, каким было индустриальное общество в большинстве стран мира (хотя и в конкуренции с государственной плановой экономикой). Более того, поскольку сетевое общество по определению глобально, мы живём в глобальном капитализме. Однако анализ капитализма как такового не исчерпывает понимания всей динамики силовых взаимодействий, так как текущий бренд глобального капитализма очень отличается от предшествующих исторических форм капитализма. и потому что структурная логика капитализма артикулирована в практических терминах в специфических формах общественной организации в разных мировых обществах. И следовательно, динамика глобального сетевого общества находится в интерактивном взаимодействии с динамикой капитализма, который создаёт социальные связи и отношения, равно как и силовые/властные отношения. Как это интерактивное взаимодействие работает в части создания силовых отношений вокруг сетей коммуникации?

Сети коммуникаций в основном принадлежат и управляются глобальными мультимедийными корпоративными сетями. Хотя государства и контролируемые ими корпорации являются частью этих сетей, ядро глобальной системы коммуникаций соединено с (и в значительной мере, зависит от) частных и публичных компаний, которые сами, в свою очередь, зависят от финансовых инвесторов и финансовых рынков. Это и есть финальная черта мультимедийного бизнеса. Но финансовые инвесторы делают свои ставки в соответствии с ожидаемыми финансовыми результатами соответствующих медиа-бизнесов на глобальном финансовом рынке – этой “матери всех капиталов” и доминирующей сети мирового капитализма, как показано в моей трилогии о Веке Информации (Castells, 1996–1998, 2010). Критическая точка тут в том, что глобальные финансовые рынки являются сами ни чем иным, как сетью, находящейся за пределами представимого контроля какими-либо персонифицированными акторами и малопроницаемыми для регулирующего управления национальными и международными институтами власти, в основном потому, что регуляторы выбрали дерегулирование в качестве парадигмы менеджмента этой финансовой сети, и именно так запрограммировали рынки.

С того времени, как финансовые рынки организовались в едва регулируемую глобальную сеть, их стандарты стали применимы к финансовым транзакциям во всем мире, и как следствие – экономическая активности, коль скоро она помещена в условия капиталистической экономики, производство товаров и сервисов начинаются с инвестиций капитала и заканчиваются выделением прибыли, которая снова превращается в финансовые активы. Глобальные финансовые рынка осуществляют силу сети (network power) в отношении глобальной экономики.

Эта сила, идущая от финансовых рынков, не находится ни в чьих-то руках, ни в “невидимых руках рынка” потому что, как задокументировано в нескольких исследованиях, финансовые рынки только частично ведут себя в соответствии с рыночной логикой. То, что некоторые учёные называют «иррациональные проявления» и что я определяю как «информационную турбулентность» (Castells, 2000), играет ключевую роль в определении психологии инвесторов, и, следовательно, на их финансовые решения. Более того, глобальное объединенность финансовых рынков означает, что информационная турбулентность из одного места мгновенно распространяется на всю сеть, будь то политическая нестабильность, природная катастрофа или финансовый скандал. Таким образом, хотя глобальные финансовые рынки осуществляют силу сети (network power), а правительства крупнейших стран осуществляют силу создания сети (network-making power) через дерегулирование и либерализацию финансовых рынков с середины 1980-х и до сего дня, существует утечка сетевой силы (networked power) в глобальных финансовых сетях.

Я использовал термин “глобальный неконтролируемый автомат” (global automaton) в некоторых своих работах (Castells, 2000) в отношении глобального финансового рынка, так как он в основном функционирует в соответствии со своей собственной динамикой, без контроля со стороны определённых компаний или регуляторов, и между тем он дисциплинирует и определяет всю мировую экономику. Я не настаиваю автоматической природе этого механизма и не предполагаю существования какой-либо вне-человеческой силы. Корпоративный капитализм олицетворяется финансовыми магнатами, финансовыми менеджерами, трейдерами и корпоративным юристами, их семьями, персональными сетями, телохранителями, персональными помощниками, гольф-клубами, соборами, закрытыми вечеринками и греховными наслаждениями. Все эти люди являются частью сетей, исполняющих программы, управляющие миром. Но они далеко не единственные члены этих сетей, и они – при всем видимом могуществе – даже не контролируют на самом деле номинально подвластные им финансовые сети, которые унаследованы от таких же предшественников. Находя путь в неспокойных водах финансового рынка, они предпочитают животные инстинкты математическим моделям, что показала Caitlin Zaloom (2006) в своём замечательном этнографическом исследовании финансового сообщества в “шахтах” Чикаго и Лондона.

Сетевая логика финансовых рынков имеет максимальную значимость для осуществления силы в сетях коммуникации на двух уровнях. Во-первых – коммуникационные сети будут запрограммированы (построены, переконфигурированы, или даже распущены) в соответствии с финансовыми вычислениями, за исключением тех случаев, когда коммуникационная сеть существует преимущественно по политическим основаниям. Но даже в том случае, когда политическая логика будет применима к определённым узлам глобальной коммуникационной сети (но не к сети в целом, что, по Кастельсу, невозможно – ВГ) заведомые запрограммированые принципы извлечения прибыли, лежащие в основе финансовой оценки на глобальном финансовом рынке, возобладают.

Во-вторых, финансовые институты и финансовые рынки сами зависят от потоков информации, которые создаются, форматируются и распространяются коммуникационными сетями. Не только в терминах финансовой информации, но также в терминах влияния, которые информационные коммуникационные сети оказывают на предположения и принятие решений фирмами, инвесторами и потребителями. Это очевидный сетевой эффект двойного интерактивного взаимодействия между финансовыми рынками и информационными/коммуникационными организациями. Глобальные финансовые сети и глобальные мультимедийные сети интимно соединены между собой, фактически в некую новую супер-сеть, и именно эта мета-сеть обладает чрезвычайными объёмами network power, networking power, and network-making power. Но, что важно понимать – даже она не располагает всей полнотой власти и силы. Эта “неполнота” объясняется тем, что каждая из упомянутых сетей (и их интимная сумма) в свою очередь зависима от других важных сетей, таких как политическая сеть, сеть воспроизводства культуры (которая поставляет обществу всю сумму культурных артефактов, а не только коммуникационные продукты), военная сеть, глобальная криминальная сеть, и решающая глобальную сеть производства и применения науки, технологии и управления знанием.

Можно было бы продолжать аналогичное исследование динамики сетей, разбирая одно за другим многочисленные измерения глобального сетевого общества, но это не так уж и необходимо (после представленных рассуждений), чтобы представить мой центральный аргумент в теории сетевых сил, который раскладывается на три постулата:

1. Как показано в примерах, обсуждённых выше, сила создаётся вокруг многомерных сетей, запрограммированных во всех областях человеческой деятельности. Но все силовые сети осуществляют свою власть через воздействие на сознание людей преимущественно (но не исключительно) через мультимедийные сети массовой коммуникации. Таким образом, коммуникационные сети являются фундаментальными сетями формирования сил/власти в обществе.
2. Сети сил в различных областях человеческой деятельности связаны сетевыми же механизмами между собой; однако это не означает, что они объединены. Вместо этого они входят в стратегические партнёрства и соревнования, практикуя кооперацию и конкуренцию одновременно, через образование ad hoc сетей вокруг специфических проектов и меняя партнёров (по партнёрствам и соревнованиям – ВГ) в зависимости от контекста и их интересов в каждый конкретный момент времени.
3. Сеть силы/власти, которая имеется вокруг государства и политической системы также играет фундаментальную роль в общем процессе распределения силы в сети. Это происходит потому, во-первых,  что стабильная работа системы и воспроизводства силовых/властных отношений в любой сети совершенным образом зависит от координационных и регулирующих функций государства и политической системы. Во-вторых, именно через государство осуществляется применение сил в отношении определённых социальных сфер, так как востребуется монополия на насилие и возможность применения силы как последний аргумент в споре. Так, пока коммуникационные сети производят создание смыслов (от которых зависит само существование силы), государство представляет собой текущую сеть, которая обеспечивает правильное функционирование всех остальных сетей.

Многообразие силовых/властных сетей и их обязательное взаимодействие для осуществления сил в соответствующих областях поднимает некоторое количество фундаментальных вопросов:

Как сети могут относиться друг к другу без размывания фокуса, который обеспечивает их специфичность (на уровне целей?) и, соответственно, выполнения заложенных в них программ?

Как одна сеть силы/власти соединяется с другой, одновременно сохраняя в неприкосновенности (от влияния партнёра) свою область применения силы?

Моё предположение состоит в том, что они осуществляют это через фундаментальный механизм создания силы в сетевом общества – силу переключения (switching power). Эта сила – способность соединения двух и более разных сетей в процесе создания силы для каждой из них в их областях воздействия. Силы переключения, и, следовательно, “переключатели” (swichers) различаются разительно в зависимости от характеристик и программ сетей, которые они соединяют и от процедур исполнения этих переключений. Но их действия являются центральными в понимании процесса создания/возникновения сил в сетевом обществе.

Таким образом, программисты и переключатели являются основными держателями силы в сетевом обществе. Они олицетворяются социальными акторами, но они не являются индивидуумами, они сами являются сетями. Это достаточно абстрактное описание власти в сетевом обществе имеет, на самом деле, очень прямое эмпирическое применение. Естественно, сети создаются акторами в процессе их сетевого бытия. Но и то, что представляют из себя акторы, и что, как следствие, представляют из себя созданные ими сети – является следствием специфической конфигурации других сетей в каждом отдельно взятом контексте и каждом отдельно взятом процессе (в которых участвуют соответствующие акторы и их сети – ВГ).

Таким образом, я не распыляю силовые взаимоотношения в бесконечном разворачивании сетей. Наоборот, я призываю к специфичности анализа силовых взаимодействий и предлагаю методический подход: мы должны обнаруживать специфическую сетевую конфигурацию акторов, интересов, ценностей которые участвуют в процессе создания сил/власти в сети через присоединение своих сетей к сетям массовой коммуникации – источнику конструирования смыслов в общественном сознании. Я не идентифицирую конкретных социальных акторов, которые являются держателями силы, но выдвигаю гипотезу: во всех случаях, они являются сетями акторов, которые применяют силу в доступных им областях через сети, которые они создают вокруг представляемых ими интересов. Я также предлагаю гипотезу о том, что коммуникационные сети занимают центральную позицию в процессе формирования силы/власти в любой сети. И я также предполагаю, что переключение (switching) между различными сетями является фундаментальным источником силы. Кто и что, когда и как, и почему осуществляет эти действия через (и в) многополярных, многомерных сетевых стратегиях – должно стать предметом исследований, а не формального теоретизирования. Формальная теория только тогда имеет смысл, когда построена на базисе собранного и релевантного фактического знания. Чтобы такое знание было создано, однако, мы нуждаемся в аналитической конструкции, описывающей и совместимой с типом общества, которое мы унаследовали. Это и есть смысл моего предложения: обеспечить (вас) подходом, которые может быть использован в прикладных и эмпирических исследованиях, очищен (от ошибок), и преобразован таким образом, чтобы последовательное строительство сетевой теории сил не могло быть оспорено со стороны.

Исходный текст: (см. прикрепленный к записи pdf-файл)

Ссылки:

Arquilla, J., & Rondfeldt, D. (2001). Network and netwars: The future of terror, crime and militancy. Santa Monica, CA: Rand Corporation.

Arsenault, A., & Castells, M. (2008). The structure and dynamics of global mutli-media business networks. International Journal of Communication, 2, 707–748.

Barzilai-Nahon, K. (2008). Toward a theory of network gatekeeping: A framework for exploring information control. Journal of the American Society for Information Science and Technology, 59(9), 1493–1512.

Castells, M. (1996–1998, revised 2010). The Information Age: Economy, society, and culture (Vols. 1–3). Oxford: Blackwell.

Castells, M. (2000). Information technology and global capitalism. In A. Giddens & W. Hutton (Eds.), On the edge. Living in global capitalism (pp. 52–74) London: Jonathan Cape.

Castells, M. (2009). Communication power. Oxford: Oxford University Press.

Grewal, D. S. (2008). Network power: The social dynamics of globalization. New Haven, CT: Yale University Press.

Tongia, R., & Wilson, E. J. (2007, September). Turning Metcalfe on his head: The multiple costs of network exclusion. Paper presented at the 35th Annual Telecommunication Policy Research Conference (TPRC), Vienna, Virginia.

Zaloom, C. (2006). Out of the pits: Traders and technology from Chicago to London. Chicago: University of Chicago Press.