Хорошо быть наблюдателем (не в избиркоме, а в информационном смысле). Посторонним, даже потусторонним – вирус, сваливший меня в субботу обеспечил крайне интересные, почти эзотерические условия для наблюдения за политическим процессом последних дней.
В ячейки памяти зачем-то записаны воспоминания о других выборных узлах и узелках; ничто не происходит впервые; история повторяется, трагедией, фарсом, stand-up comedy тоже бывает, да и иллюзионисты тоже иногда выбирают эти моменты для своих трюков.
Никакая, даже самая современная наука, не может объяснить, какие именно процессы происходят в мозге человека в ответ на коммуникацию (тем более – массовую, тем более – разнородную); точнее – может, но применительно к конкретному человеку, помещенному в центр лаборатории, обвешенному датчиками или уложенному в МРТ. Если социологи говорят, что могут – это смесь самообмана с историческим прогнозом погоды: в пределах статистического распределения можно говорить о трендах, но нельзя – о гарантиях попадания в точную цифру результата. Выборы изучены социологами достаточно, чтобы, как и у предсказателей погоды, реже ошибаться с дождем и температурой – но даже самые беспристрастные и методологически верные оказываются бессильны в пресказании конкретных условий, например, in the eye of the storm.

Равно и политология, мир пандитов и толкователей общественных сновидений – бессилен объяснить, почему кому-то для принятия решений достаточно часто звучащего слова “свобода”, а кому-то необходимо слышать слова “порядок” и “сила”, и почему у кого-то решение принимает поротая задница. Политическая наука исходит из предположения, что большинство, в целом, глуховато и подслеповато, и в лучшем случае может следовать в толпе и повторять действия/жесты других, чтобы не выделяться из массы, принимая общий успех, страдание или отсутствие перемен.
Акты массовой коммуникации интересно изучать – но не столько через наблюдение, сколько через соучастие, через управление, через противодействие. Это противоречит самой сути наблюдающей науки, ведь не ученый ставит эксперимент над обществом, заставляя его выбирать того или иного политика с его идеями переустройства или консервации, а общество как бы само экспериментирует над собой.
Настоящий академический, клинический ученый всегда предпочтет позицию стороннего наблюдателя – собственное вовлечение делает его пристрастным; но поскольку массовые коммуникации всегда имеют целью информирование ради выбора (политического, потребительского, этического, информационного) – ученому ведь тоже приходится его делать… Как избежать ошибки приближения? Как вставить между собственным решением и наблюдаемым процессом такую “линзу нейтралитета”, чтоб результат наблюдения не оказался искаженным личным мнением?

Политика 21 века настолько сильно зависит от коммуникаций, что остальные ее функции – согласование общественных интересов, законодательное регулирование, целеположение управления и т.д. – перестают быть самостоятельными. Если раньше согласование было в закрытых и засекреченных кабинетах – теперь его приходится выносить наружу, может, против воли договаривающихся, ибо тайное всегда становится явным. Общества стали такими странными – благодаря всепроникающей коммуникации, – что даже малейшие, почти персональные интересы имеют право на учет и гармонизацию в рамках политического/медиа процесса. “Старая школа” все еще уверена, что надо и можно договариваться тайно – но случайный checkin третьестепенного помощника в Foursquare или “дружба” в Facebook, или твит могут выдать любую тайну. На любое действие по определению есть противодействие – на любой акт коммуникации обязательно будет обратный акт, который мы пока не умеем гарантированно увидеть, услышать, измерить.

Оговорюсь – это не критика социологов, которые не попали в результаты московской или других региональных кампаний; что могли, то и предсказали. Это не критика политологии, которая, доказывая свое право на существование, вглядывается близорукими глазами через очки для дальнозоркости в картину, не содержащую понятных для нее смыслов. Это не критика специалистов по коммуникациям, которые “нутром чуют” кандидатские и докторские, но не обладают внятными инструментами для описания происходящих процессов.

Как принято говорить в мире Game of Thrones – “Зима идет”, меняется эпоха, и вместе с этим меняется и значение того, что мы уже знаем; не ценность, но применимость становится во главу угла. Навигационные карты были и у Колумба, просто на них ничего правдивого и применимого западнее Азорских островов не было; но у него был компас и секстант, значение которых было куда больше, чем у карт, нарисованных (или придуманных) предшественниками. Однажды в путешествиях человека утратили свое значение даже компас с сектантом, ибо направление путешествий изменилось – будь то космос или подводный мир – значение направления, как такового, другое, и другие инструменты нужны даже для того, чтобы убеждаться в верности направления и констатировать достижение цели (или обнаруживать ошибки, что важно подчеркнуть – именно анализ неудач инструментов ведет к их совершенствованию).

Вот и в последние два дня мои полубольные наблюдения все о компасе и секстанте: случилось событие, фактический и формальный результат которого не может быть интерпретирован в формате “широта-долгота”, “запад-восток”. Может быть, это даже и не событие в мире с большим количеством измерений? А, может, мы не видим приводных ремней, крутящих колеса времени? Или времени нет на самом деле, а есть только пустота и неизбежность чего-то, неподвластного человеческому сознанию и возможностям?