Так уж получилось, что коллизия вокруг “Эха Москвы”, твита Саши Плющева и активности помощницы А.А.Венедиктова в области кодификации свободы высказывания вернула меня к одному тексту, писавшемуся пару месяцев назад для объяснения странной природы отношения российской власти с массовым коммуникациям. Enjoy.

* * *

Информационное огораживание российской территории, которым с разной степенью ожесточенности занималась Администрация президента РФ, приближается к своему логическому завершению. За оставшиеся несколько месяцев «поправки Деньгина» приведут к послушанию немногие сохранившиеся островки относительно приличной журналистики, плохая медиа-экономика добьет тех, кто смело шел галсами в региональной прессе и картина станет предельно простой и понятной.

В руках «Кремля» будут все более или менее значимые каналы информирования, кроме открытого интернета. Логика подсказывает, что примерно к середине следующего года практика Роскомнадзоре станет уже окончательно похожа на цензурную – блокировка будет выставляется как по факту нежелательной публикации, так и превентивно. Основная цель такой политики – собственно, она четко просматривается и сегодня – не столько привести СМИ к послушанию через «указания», сколько заставить их руководителей и собственников, условно говоря, «ходить на совещания и прислушиваться к мнению». Нормальная модель вербовки – главное не испугать, главное – втянуть в разговор; аргументы «силовой» стороны, может, и не самые привлекательные, но постепенно с «разговаривающим» можно наладить достаточный контакт – либо запугивая, либо соблазняя, либо через взаимовыгодные отношения.

Причины, побуждающие политический менеджмент России к «выравниванию» медиа-пространства, можно искать в разных сферах. Традиционное направление поиска для оппонентов действующей власти сводится к гипотезе, что Кремль просто не хочет допускать к медиа альтернативные точки зрения, так как их распространение его пугает и напрягает. После «крымского феномена» к этой версии добавилась твердая уверенность в использовании телевидения как информационного оружия (не только оболванивания населения, но и программирования его на всякие гадости). Социологи и политологи, скорее, склонны видеть в этой практике Кремля инструменты манипуляций: от упрощенных (в стилистике command & control) до продвинутых (reflective control theory, практики группы Щедровицкого и прочие NLP-модели).

Например, концепции вот этой программы для Путина, написанной в самом начале его правления, опубликованной Ъ и до сих пор доступной на сайте издания.

Между тем, многолетние наблюдения метеорологов медиа-аналитиков приводят к другому набору выводов.

Основная тенденция медиа-политики – с начала 2000-х годов – направлена на «упрощение» отношений со СМИ; последовательно и упорно из медиа-бизнеса и вообще сферы коммуникаций изгоняют любые независимые, не-включенные в процесс осуществления политической власти группы (в какой-то момент «группы» закончились, началось изгнание уже конкретных персоналий). Если в начале 2000-х «полем боя» были телеканалы, то под конец десятилетия «сражения» перенеслись в печатные СМИ и интернет – где и продолжаются, без особых успехов со стороны независимых игроков и при постоянном наступлении «зависимых». Однако реального «упрощения медиа-среды» не происходит – количество СМИ практически не уменьшается (в интернете – растет), жанровое и тематическое разнообразие не разрушается, локальные особенности не вытаптываются. Фактически, реализация политики состоит не в количественном упрощении коммуникационной сферы, а в том, что Кремль добивается неких внутренних (по отношению к медиа-организациям) регламентов работы, ограничений и самоограничений, позволяющих ему распространять любые свои сообщения и глушить любые (или практически любые) «чужие». 

Можно объяснить эту практику авторитарной природой современной российской власти – например, базовым отрицанием роли института СМИ в обществе. Однако в таком случае политика была бы однозначно направлена на сокращение количества медиа-организаций и медиа-каналов. Можно, безусловно, усмотреть признаки последовательной мести всем, кто «работал против Путина» в ранний период его правления (в частности, сотрудникам НТВ времен Гусинского); между тем, в этом гипотетическом «черном списке» множество фамилий тех, кто не имел никакого отношения к «новости наша профессия», а «присягнувшие на верность», наоборот, составляют костяк кадров государственных и контролируемых СМИ.

Мне представляется, что причины, по которым «коллективный Путин» – руками Вячеслава Володина, Алексея Громова и Роскомнадзора – продолжает “выравнивать катком” медиа-пространство, можно систематизировать и рационализировать (потому что «месть НТВ» – причина явно не рациональной природы). Они восходят к аналитическим документам времен «раннего Путина» (см.выше), с одной стороны, и к текущим бюрократическим задачам (среди которых есть и вполне корыстно-экономические), с другой.

Гипотеза приводит к следующим причинам, которые вычленяющая при анализе всей совокупности действий в 1999-2014 годах (причины сгруппированы без какого-то приоритета, просто перечислением):

• Политика в отношении СМИ определяется страхом перед появлением случайного мощного медиа-вируса (ментального вируса, в терминологии И.Ашманова), который может начать распространяться и «переформатировать» сознание больших масс (это очень теоретическая вероятность, особенно учитывая особенности современной модели медиа-потребления);
• Политика определяется желанием максимально упростить себе работу (как со стороны «источника сообщений», т.е. Путина, так и со стороны тех, кто перед ним отвечает за донесение мнения до аудитории), начиная от функции контроля за «распоясавшимися журналистами» и заканчивая деятельностью по «доведению» точки зрения и «модели мира» до всех аудиторий; фактически, исключая альтернативные виды медиа-коммуникаций, кремлевский политический менеджмент снижает риск собственных ошибок;
• Стремление контролировать руководящие кадры и, в последнее время, даже просто отдельных журналистов, можно объяснить желанием исключить/уменьшить вероятность появления негативной информации по зонам ответственности разных руководителей (как самой администрации, так и ее подчиненных, например, губернаторов) в мониторинге, который попадает на стол к Путину (то есть лучше приносить плохие новости самим и в правильной упаковке, чем узнавать их от «первого лица», прочитавшего в обзоре).
• Экономическая причина усиления контроля просто лежит в области желания максимально консолидировать финансовые потоки в медиа-сфере, чтобы, с одной стороны, исключить возможность «объявления независимости» коммерчески успешными изданиями, с одной стороны, а с другой – чтобы снимать в той или иной форме «комиссию» с любого медиа-бюджета в России в интересах основных операторов рекламного рынка и лиц, допущенных к управлению этими потоками.

Эти пять причин в такой форме крайне редко обсуждаются со стороны «власти» – вместо них на поверхности появляются резоны типа тех, которые использовал Деньгин при обсуждении своих поправок: «снизить влияние враждебного Запада», в последнее время; до этого были «снизить влияние либералов» и другие страшилки. Введение разного рода «нравственных» ограничений обосновывается бредом о «гомосексуальной пропаганде», наезды на зарубежные сервисы и социальные сети – заботой о персональных данных, а введение патриотических квот – заботой о национальном культурном наследии.

Между тем, эта словесная шелуха не должна даже отвлекать от понимания названных выше причин. Возможно, есть и другие более или менее весомые – от реальных «угроз» информационной безопасности, которые, вполне допустимо, таятся в использовании иностранных коммуникационных сервисов, до конспирологических контрразведывательных версий о широко внедренной «медиа-агентуре», которая и ведет подрывную работу.

* * *

Вы можете поддержать мой интерес к наполнению этого сайта (да и вообще – интерес к медиа-вопросам), пожертвовав на его развитие любую желаемую вами сумму.