(это вводная глава того исследования, над которым я работаю последние несколько месяцев)

 

Российская медиа-сфера – как и в целом публичная сфера российского общества в 2012-2015 году – претерпела трансформацию, масштаб которой невозможно не заметить.

Два основных «термометра», которыми общественные науки измеряют настроение населения, показывают значения столь странные и сомнительные, что возникает подозрение о неисправности инструментов.

Политическая социология отчитывается о формировании подавляющего большинства, которое поддерживает пост-имперскую, агрессивную политику Президента, временами даже опережая ее.

Экономическая социология показывает, что эта агрессивная консолидация происходит на фоне значительного ухудшения состояния практически всех численно значимых групп российского общества.

Располагая этими данными, в том числе, политическое руководство России продолжает усиливать риторику противостояния; за 18 месяцев, которые прошли с момента начала внутреннего конфликта в Украине, российская линия прошла путь от «разногласий» с США и ЕС до фактического военного противостояния, как минимум, в духе «холодной войны». Одновременно, благодаря результатам предыдущего периода экономической и социальной открытости, в российском обществе, государстве, экономике сохраняются многочисленные связи с «другой стороной». Более того, социальные и политические институты «противников России» продолжают  хотя бы внешне, в отличие от Москвы, исходить из позитивных, направленных на диалог и взаимовыгодное сотрудничество, принципов. Также ведет себя и некоторая часть российских институтов; это создает ощущение шизофрении – раздвоения общества, раздвоения экономики и политики.

Получая и обрабатывая эту совокупность сообщений, при активном посредничестве СМИ, российское общество все дальше погружается в состояние иллюзорности и неадекватности, обращения к модифицированной и идеологизированной истории, вместо прагматического, взаимовыгодного сотрудничества в интересах будущего.

Авторы, которые пытаются – изнутри общества или снаружи – объяснять происходящее, сходятся во мнении, что у этой странной картины есть несколько важнейших «прекурсоров», часть из которых носит социально-экономический характер, а часть являются результатом извращения институциональной организации. Как верно замечает А.Левинсон, в пост-советском обществе очень странным образом прошли процессы компенсации разрушения вторичных институтов, и в результате мы получили неоправданно раздутый (в том числе и в социальном сознании) институт президента, с одной стороны, а с другой – институт «медиа ресентимента», телевещания воспоминаний об утраченном величии и единстве времен СССР[1].

Эта работа начиналась как журналистское упражнение, но постепенно стала перерастать рамки даже большой статьи – затягивая, как водоворот, все новые аспекты исследовательской повестки. Рассуждая об истории медиа-коммуникаций, ты не можешь оставаться в стороне от исторического анализа и политологической дискуссии; обсуждая эффекты воздействия СМИ – не можешь избежать социологической и социо-психологической дискуссии. По мере того, как автор забирался все глубже в причины злокачественной эволюции российских СМИ в 1990-2010 годы, прояснялась также связь медиа-коммуникационных процессов с особенностями советской и пост-советской организационной модели.

Все эти направления рассуждений постоянно собирались в некий паззл, общую картинку – складывались по-разному, в разных пропорциях, но с одним результатом. Некий сложный, отчасти объективный процесс привел к физически ощутимому результату: российская медиа-сфера (под этим термином автор понимает всю совокупность коммуникационной деятельности в обществе) переродилась в новый формирующий квази-институт. Свойства этого квази-института политолог Глеб Павловский описал так: «Когда система контролирует медиа, она может дойти в этом контроле до совершенно абсурдных степеней. Переходя от цензуры в своего рода нарративный контроль, она рассказывает всё новые, более страшные сказки, и всё чаще рассказывает их самой себе… Кремль контролирует телевидение административно и отчасти финансово, а Останкино контролирует Кремль суггестивно, символически. Оно компостирует мозги Кремлю. Ведь все, кто пишет Путину бумаги по состоянию дел, одновременно являются телезрителями… Путину лгут в стиле того, о чем лжет российское телевидение. Это наркотическая петля. И здесь происходит переворачивание цензуры, как айсберга – она начинает работать на вход. Она фальсифицирует информацию о реальной действительности для верхов»[2].

Советская система СМИ – извращенная, подчиненная партийной линии и встроенная в тоталитарную систему управления обществом – хотя бы отчасти продолжала оставаться тем зеркалом, в которое смотрятся общество и власть. Те искажения, которые создавались в этом зеркале (особенно в последние 10-15 лет) уже были изучены всеми получателями медиа-сообщений и, как и всё в период застоя, не подвергались постоянной модернизации. Многое можно было прочитать «между строк», даже не прибегая к альтернативам – самиздату и зарубежным радиостанциям. Советская система медиа не была самостоятельным институтом, она была, если можно воспользоваться таким синтетическим определением – дважды второй производной. С одной стороны, советская пресса была инструментом партии, созданным и управляемым – то есть производной от идеологии. С другой стороны, они оставались и производной от общественного запроса (по крайней мере, до середины 1970-х) – советский социум не обнаруживал принципиальных расхождений между действительной реальностью и представляемой в газетах или телепередачах.

Российская система – которую, для удобства, автор предпочитает называть «новой цензурой» – является, с одной стороны, возродившимся «зомби» советской модели; но, с другой стороны, эта система возникла и развилась, наоборот, в постоянно меняющемся, постоянно модернизирующемся мире четвертого технологического уклада. Если воспользоваться образами медицинских диагнозов, советская система – это глубокое органическое поражение, генетическое заболевание, то российская система – это раковая опухоль, сопротивляющаяся лечению, меняющая «направление удара» и формы агрессии.

Медицинские образы, впрочем, настраивают на клиническое отношение к описанной выше проблеме: как бы плох ни был пациент, нужно не только диагностировать болезнь, но и разобраться в причинах ее появления и развития, и – хотя бы – оценить шансы на его выздоровление или хотя бы жизнь с этим заболеванием. Часть ответов на клинические вопросы в отношении российской медиа-сферы дает нам история, сообщенная современниками, часть – взгляд на те же события с применением правильных теоретических инструментов, способных связать феномены в значимые цепочки и увидеть причинно-следственные связи.

Основная гипотеза исследования состоит в том, что российская система массовых коммуникаций (и, шире, вся медиа-сфера) не смогла преодолеть организационное наследие советской модели. Это «наследие», несмотря на возникшие в первой половине 1990-х годов условия для активной и, скорее всего, либеральной модернизации, оказалось сильнее. Однако «советское наследие» в области политической цензуры не могло в сложившихся условиях воспроизвести себя в неизменном виде – как и другие институты СССР, оно возродилось в модифицированном виде. Значительная часть предлагаемой работы рассматривает именно процесс и природу случившихся модификаций; с точки зрения теории коммуникаций, эти изменения достаточно серьезны и позволяют классифицировать сложившуюся в России к 2010-м годам систему как самостоятельный тип медиа-сферы (отличный как от либерального, так и от авторитарного, так и от советского типа).

Отдельная часть исследования рассматривает еще несколько важных, по мнению автора аспектов.

Прежде всего, это вопрос о том, были ли процессы формирования «новой цензуры» управляемыми или самоорганизующимися; для этого требуется обсудать объективность описываемых процессов с точки организационной теории, как корпоративного уровня, так и политологической науки.

Далее, важным компонентом дискуссии является вопрос о том, когда и как система перешла от корректирующего воздействия на медиа-сферу к формирующему; явился ли этот переход рукотворным, связанным с деятельностью конкретных лиц, организаций и медиа-компаний – или, наоборот, оказался естественным результатом взаимодействия тех индустриальных и политических векторов, которые присутствовали в российском обществе в 2000-2010 годах.

Третий дискуссионный вопрос – может быть, главный из всех – к каким реальным результатам привело обратное сращивание институтов государственного управления и медиа-сферы;  в коммунистической модели пресса была следствием теории и практики общественного управления – в российской системе, по крайней мере, на уровне гипотезы, можно обнаружить признаки того, что медиа управляют решениями государственных институтов.

Приступая к описанию и анализу всех названных выше тем, автор надеется на конструктивный диалог с читателем. Как я уже сказал, выбранная тема не может быть сведена к какой-то одной дисциплине; методы, к которым приходится обращаться, зачастую не имеют твердой научной основы (или, как в случае с теорией медиа-воздействия, изучены преимущественно для общества с другими принципами отношения к массовым коммуникациям). Эти неопределенности и недостатки инструментов, вполне возможно, устранимы в рамках дискуссии, на которую автор очень рассчитывает.

[1] http://www.nlobooks.ru/node/5655

[2] http://www.bbc.co.uk/russian/russia/2014/12/141231_pavlovsky_putin_interview

* * *
Вы можете поддержать мою работу, воспользовавшись кнопкой ниже.