От жёлтого телефона до чёрного ящика. Часть 3

Эль Лисицкий, плакат «СССР. Русская выставка» для выставки в Цюрихе, 1929 год
Эль Лисицкий. «СССР. Русская выставка» (USSR. Russische Ausstellung). Цюрих, 1929. Фотомонтаж на основе фотографии В. Савельева. Источник: Wikimedia Commons.

Эль Лисицкий. «СССР. Русская выставка» (USSR. Russische Ausstellung). Плакат для выставки советского искусства в Кунстгевербемузеуме, Цюрих, 1929. Фотомонтаж на основе более ранней фотографии В. Савельева. Источник: Wikimedia Commons.

Не о том, читает ли цензор

Эту историю было бы довольно просто закончить эффектным противопоставлением. Советский цензор сидел за столом, читал тексты, вычёркивал запрещённое и ставил разрешительный штамп. Современный цензор из Роскомнадзора может вообще не читать текстов: в его распоряжении сетевые адреса, реестры, технические средства фильтрации трафика и возможность отдать команду, после которой читатель просто не сможет открыть нужную страницу.

Красиво, технологично и даже отчасти верно. Но, на мой взгляд, это объяснение упускает самое существенное.

Цензура никогда не сводилась к человеку, который читает чужие тексты и решает, что из них следует вычеркнуть. Это только одна из её функций, причём исторически далеко не самая важная.

На протяжении нескольких столетий государственная цензура пыталась контролировать три ключевые точки массовой коммуникации.

Первая – доступ автора к средствам публичного высказывания. Кто вообще имеет право издавать газету, печатать книгу, создавать радиостанцию или телевизионный канал? И на каких условиях?

Вторая – размножение содержания. Сколько экземпляров можно напечатать, какую программу можно выпустить в эфир, какой материал разрешено воспроизвести для массовой аудитории?

Третья – распространение. Каким путём произведённое содержание попадает к читателю, слушателю или зрителю? Кто управляет этими путями и кто может их перекрыть?

В эпоху печатного станка все три точки были сравнительно удобны для государственного контроля. Издательств и типографий было ограниченное количество. Их можно было регистрировать, лицензировать, инспектировать и закрывать. Газета без типографии не существовала, а типография была вполне материальным предприятием, со станками, бумагой, наборщиками и адресом.

Радио и телевидение принципиально не изменили ситуацию. Передатчики, частоты, студии, лицензии – всё это оставалось инфраструктурой с ограниченным числом участников. Более того, вещание создало замечательные условия для государственного контроля: несколько достаточно крупных организаций могли обеспечить распространение информации на всю страну.

Интернет разрушил именно эту конструкцию.

У автора впервые появилась возможность обращаться к массовой аудитории, практически не вступая в отношения с традиционными посредниками. Не нужно разрешение на типографию, не нужна частота, не требуется даже редакция. Публикация, её размножение и распространение стали происходить практически одновременно.

Социальные сети добавили к этому возможность для каждого получателя самому становиться распространителем. А мессенджеры, особенно такие, как Telegram, ещё сильнее запутали отношения между автором, издателем, распространителем и аудиторией.

Для цензуры это оказалось неприятной проблемой. Вмешаться в отношения автора с типографией или редактора с владельцем телеканала было сравнительно просто. Вмешаться в миллионы распределённых коммуникаций между людьми оказалось несравненно сложнее.

Именно поэтому государство постепенно переместило усилия туда, где контроль ещё был возможен: к платформам, операторам связи и самой сетевой инфраструктуре.

В 2019 году так называемый закон о суверенном интернете дал этому процессу важнейшее организационное оформление. Операторов связи обязали использовать технические средства противодействия угрозам (ТСПУ), а государство получило механизм централизованного управления сетями.

Здесь, конечно, можно долго рассказывать о DPI, фильтрации трафика, блокировках и замедлении доступа к отдельным сервисам. Но техника – всего лишь способ решения гораздо более старой задачи: если больше нельзя эффективно контролировать каждого, кто говорит, нужно научиться контролировать дорогу, по которой его слова доходят до остальных.

Что защищает цензура?

Однако существует ещё одно различие между Главлитом и Роскомнадзором, которое мне кажется гораздо более существенным и, как ни странно, гораздо менее исследованным.

Это различие не только в технических возможностях цензурного аппарата, но и в том, кто ставит перед ним задачи, какими представлениями о государстве и обществе руководствуются его настоящие начальники.

Царская цензура защищала вполне определённые основы государственного устройства: самодержавие, православие, общественную нравственность, неприкосновенность монархии. Эти представления менялись, иногда противоречили друг другу, но у системы существовало некоторое позитивное описание мира, который она считала правильным.

Советская цензура защищала идеологическую конструкцию другого рода. Марксизм-ленинизм, руководящую роль партии, официальную версию прошлого, представление о советском обществе и его историческом предназначении.

Причём принципиально важно понимать: задачи советскому Главлиту ставила не какая-то абстрактная государственная бюрократия, а Коммунистическая партия.

Формально Главлит в разные периоды находился в подчинении различных государственных учреждений. Фактически же содержание его работы определялось решениями ЦК, указаниями партийного аппарата, прежде всего подразделений, отвечавших за идеологию и пропаганду.

И у этой партии, при всей чудовищности её исторической практики, существовало представление о желаемом будущем. О светлом будущем, разумеется. О победе коммунизма, построении нового общества, воспитании нового человека, торжестве исторического прогресса. Насколько всё это соответствовало действительности, другой вопрос. Но партия претендовала на роль организации, знающей, куда должна двигаться страна.

«Время, вперёд!» – не просто название произведения Валентина Катаева или знаменитой музыки Георгия Свиридова. Это своего рода формула советского исторического оптимизма, иногда почти истерического, нередко совершенно лживого, но принципиально устремлённого в будущее.

Главлит охранял не только секреты государства и запретные политические темы. Он обслуживал партийную монополию на представление о том, каким должно быть это будущее и что разрешается сообщать обществу на пути к нему.

Разумеется, ни царские, ни советские цензоры не были свободны от чиновничьей трусости, глупости и желания перестраховаться. Но существовала система координат, внутри которой можно было объяснить, почему определённые сведения или идеи объявлены недопустимыми. Даже если объяснение было абсурдным.

У нынешней российской цензуры с этим гораздо сложнее.

Роскомнадзор формально представляет собой обычное государственное надзорное ведомство, действующее в рамках законодательства и административной иерархии. Но если говорить не о формальных процедурах, а о политическом содержании запретов, то здесь определяющую роль играют два других аппарата: Федеральная служба безопасности и Администрация Президента.

Их функции различаются, но в производстве цензурных запретов они прекрасно дополняют друг друга.

ФСБ смотрит на информационное пространство прежде всего как на источник угроз, реальных или воображаемых. Её профессиональная логика требует обнаруживать потенциальную опасность, предупреждать её и добиваться новых полномочий для контроля. В идеальном для такого аппарата мире отсутствие обнаруженной угрозы означает не то, что угрозы нет, а то, что её пока недостаточно хорошо искали.

Администрация Президента решает несколько иную задачу. Ей необходимо поддерживать политическую управляемость, обеспечивать публичную лояльность, конструировать приемлемую для власти картину происходящего и минимизировать возможность появления самостоятельных центров общественного влияния.

Но оба аппарата существуют внутри политической системы, определяемой личными представлениями Владимира Путина о России, её истории, её врагах и её месте в мире.

А здесь вместо позитивной программы будущего мы обнаруживаем совершенно другую конструкцию: путинскую паранойю, соединённую с имперской обидой.

Я употребляю слово «паранойя» не в медицинском, разумеется, смысле. Речь о политическом мировосприятии, в котором практически любое самостоятельное действие общества может рассматриваться как потенциальная угроза государству, а государство всё больше отождествляется с личностью его руководителя.

К этому добавляется особенная политическая психология нынешней российской власти: имперская обида, превращённая в государственную доктрину безопасности.

Государство, которое не может примириться с потерей империи и собственного исторического величия, начинает воспринимать несогласие не как нормальное свойство общества, а как враждебное действие. Критику – как попытку ослабления страны. Независимую информацию – как средство чужого влияния. Даже простое существование неподконтрольной коммуникации – как угрозу.

Получается довольно своеобразная идеология, если её вообще можно так назвать. Она не столько говорит обществу, во что следует верить, сколько непрерывно перечисляет, чего следует опасаться.

И главное: если советская партийная идеология, хотя бы декларативно, обещала движение вперёд, то нынешняя российская политическая конструкция всё больше занята попытками отменить уже произошедшее.

Вернуть утраченное величие. Восстановить историческую справедливость в том виде, как её понимает Кремль. Отыграть назад последствия распада СССР. Вернуть соседние государства в сферу российского господства. Избавиться от политических и социальных изменений, которые власть считает разрушительными.

Если советскую формулу можно было выразить словами «Время, вперёд!», то путинская звучала бы куда точнее как «Время, назад!»

Именно здесь, на мой взгляд, проходит одна из важнейших границ между двумя цензурными системами.

Главлит был частью партийного проекта переустройства мира, каким бы жестоким и утопическим этот проект ни оказался. Роскомнадзор постепенно превратился в технический исполнитель политики, направленной на защиту существующей власти от перемен и на восстановление воображаемого прошлого.

Для такой системы почти не существует естественных границ запрещённого. Любую новую тему можно объявить угрозой безопасности. Любой канал коммуникации – инструментом враждебного воздействия. Любое независимое объединение людей – потенциальным источником дестабилизации.

Главлит, при всём произволе его практики, действовал внутри идеологической системы, которая претендовала на объяснение мира и предсказание его будущего. Нынешний механизм цензуры действует внутри системы, которая всё больше претендует на право подозревать мир и запрещать ему меняться.

Разница, согласитесь, существенная.

Страх как государственная политика

Здесь необходимо вернуться ещё к одному явлению, о котором я писал в предыдущих частях: к тому, что в российской журналистской среде долго называлось «адекватностью», а в более академических текстах принято именовать самоцензурой.

В этих словах есть одна неприятная особенность. Они придают довольно благопристойный вид вещам, которые в обычном человеческом языке называются гораздо проще: трусость, непринципиальность, готовность уступить тому, кто сильнее.

Я понимаю, насколько тяжёлым может быть такое обвинение. Особенно в отношении людей, которые продолжали работать в российских СМИ, постепенно лишаясь возможностей делать свою работу честно. Кто-то пытался сохранить редакцию, кто-то – защитить сотрудников, кто-то действительно надеялся, что оставшееся пространство свободы можно использовать с пользой.

И всё же эти объяснения не отменяют главного.

Любая система цензуры нуждается не только в тех, кто запрещает. Ей необходимы люди, которые соглашаются исполнять запреты, предугадывать их и, в конце концов, запрещать самим себе.

Называя такое поведение «адекватностью», российские редакторы и медиаменеджеры создали удивительно удобный профессиональный эвфемизм. Можно было не говорить, что ты испугался. Достаточно было объяснить, что ты правильно понимаешь политическую ситуацию.

В этом отношении нынешняя цензура не изобрела ничего принципиально нового. Но она научилась соединять старый человеческий страх с новыми техническими возможностями государства.

Страх заставляет редактора отказаться от публикации. Закон позволяет наказать автора, который всё-таки решился. Роскомнадзор перекрывает дорогу к читателю. А техническая инфраструктура делает ограничение доступа массовым, быстрым и зачастую непрозрачным.

После февраля 2022 года эта конструкция стала особенно наглядной. Блокировки независимых изданий, уголовное преследование за определённые сообщения о войне, давление на платформы и средства обхода ограничений превратились в разные инструменты одной политики.

И здесь, пожалуй, обнаруживается самая неприятная особенность современной российской цензуры.

Она уже не довольствуется контролем над публичным высказыванием. Она стремится сделать саму возможность неконтролируемой коммуникации состоянием, требующим особого разрешения.

Это не возвращение Главлита. Это попытка решить старую задачу цензуры в мире, где прежние средства контроля над авторами перестали работать.

Be the first to comment on "От жёлтого телефона до чёрного ящика. Часть 3"

Leave a comment

Your email address will not be published.


*