Научные и публицистические статьи пишутся по-разному.

В научных почти запрещено использование местоимения «я». Публицистика к местоимениям, наоборот, благосклонна – как хочешь, так и пиши.

Пытаясь самовыразиться, ученый вынужден искать контекст для своего высказывания среди других научных высказываний. Публицист (который, в частном случае, тоже может оказаться ученым – например, Пол Кругман) чаще всего свободен от такой необходимости. Контекст публициста – реальность, данная ему в ощущениях.

 

Времена и эпохи имеют названия. Эпоха рабовладения, эпоха просвещения, великих географических открытий, покорения космоса, великих революций – прекрасные примеры. Как называть реальность, нас окружающую? Публицисты очень любят приставку «пост» (и я не исключение) – чтобы обозначить, в самом общем случае, конец предыдущего, названного кем-то когда-то отрезка времени. Пост-индустриальная, пост-национальная, пост-что-то-еще-там.

Когда Фрэнсис Фукуяма написал свой «Конец истории», он, просто развивая терминологию Алвина Тоффлера, распространил «переходность» современной эпохи на область социального и политического. Хотя, наверное, не он первый – просто его высказывание было самым громким.

Переход обществ в ту фазу, которая, скорее, описывается понятием «современность» – это ужасно комплексное событие. Действительно, «третья волна» очень сильно поменяла и устройство самого общества, и его следствий – государства, экономики, и, частного элемента того и другого – коммуникационной сферы. Поскольку мне интересна именно она, от природы общения как такового до медиа-индустрии, я постараюсь ограничить себя именно осмыслением этого изменения.

Традиционные коммуникации пережили в ХХ веке и, особенно, в начале ХХI века изменения, которые выходят далеко за пределы возможностей одного аналитика. Усложнение обществ, произошедшее вследствие социальных, экономических, технологических и организационных революций, обеспечило и адекватное усложнение сферы коммуникаций. С «обычным» человеком начала ХХ века невозможно было бы даже обсудить то состояние массовой и интер-персональной коммуникации, которая доступна человеку начала этого века. Дело даже не в технологическом прогрессе – хотя роль его в разные периоды этого «столетия плюс» были разными, – но прежде всего в сокрушительной силе общественных изменений, которые требовали коммуникации этих изменений.

Революции – и большие, и маленькие – создавали сообщения, которые не могли оставаться внутри себя, и рвались наружу. Реакция на революции тоже создавала сообщения. Войны создавали сообщения. Участники войн. Жертвы. Это было всегда – со времен, когда сформировался язык как средство коммуникации, и под влиянием языка стали структурироваться более сложные общества, чем племя родственников-полуобезьян, блуждающих по саванне Ойкумены. Вместе с языком пришли цели, способ их обсуждения, – и через множество столетий это стало оформляться в коммуникационные институты, организации, формы, многие из которых дошли до нашего времени. Одни формы с самого начала осознавались как «расширения человека» по Маклюэну, другие лишь содержали в себе личинки коммуникации, третьи до поры до времени были пользователями доступных систем – и со временем, когда появились технологии, эти личинки стали развиваться и менять природу этих форм.

Всё это  – такая общая философско-культурологическая болтовня, которую студенты пропускают мимо ушей, поскольку внятной прагматики в этом знании нет. Однако именно в ней зарыты наиболее важные знания для переходного периода, который я пытаюсь в этом тексте осмыслить.

Итак, медиа как институт возникли как способ удовлетворения спроса на системную коммуникацию в обществах. Для простоты картины не буду углубляться слишком далеко в прошлое, и ограничусь ХХ-ХХI веками. Массовые газеты удовлетворяли спрос на коммуникацию для грамотных и, одновременно, стимулировали рост грамотности – вместе с книгами, бумажными документами и другими формами письменных отношений. Газеты одновременно актуализировали реальность (сообщая новости, мнения, данные) и упорядочивали ее (благодаря закрытому формату и особенностям распространения). Расцвет газетного мира был предопределен индустриальной стадией развития обществ, когда с помощью машин, транспорта и национальных государств были сформированы долгосрочные структуры, общественные группы (классы) и нарисована карта мира.

Возникновение радио и телевидения – не как технологии, а как массово предложенных и востребованных медиа-систем – связано с «началом конца» индустриальной эпохи. У больших по численности групп населения появилось, благодаря уменьшению продолжительности труда, времени на перемещение и обеспечение жизнедеятельности, достаточно много свободного времени и немного свободных денег. Правда, и того и другого было не настолько много, чтобы, например, построить театр в каждом квартале. Доставка звука и изображения в персональное (или домашнее) устройство было удовлетворением спроса на заполнение свободного времени – вместе с культурой и развлечениями туда же просочилась и информация/новости.

До середины 60-х годов и общества, и технологические системы (в самом широком смысле) решали, в основном, вопросы организации вещательных коммуникаций – от источника к получателю сообщения. И общество в целом, и большинство его членов нуждались в возможности доступа к информации, при этом существовал относительный консенсус по поводу того, что вещательные технологии обеспечивают относительное равенство прав доступа. Одновременно, образование и продолжающееся усложнение социальной структуры увеличивали количество желающих высказываться. Технологии постепенно подыскивали способы это желание удовлетворить – начиная с пишущих машинок и заканчивая копировальными аппаратами. На сегодня можно констатировать, что поиск «удовлетворения» привел уже все общество к очередному этапу в развитии, которое Мануэль Кастельс характеризует как «сетевое общество».

Мой коллега Андрей Мирошниченко сделал интересный анализ в области «взрыва авторства» в конце ХХ века, когда за историческое мгновение в мире стало больше авторов, чем за всю предыдущую историю (когда коммуникации были преимущественно вертикальными, вещательными, отрегулированными). Буквально за 50 лет были решены проблемы горизонтальной массовой коммуникации.  Вместе с количественными решениями пришли качественные проблемы – например, информационный шум, в котором вполне можно заблудиться. С другой стороны, остаются значительные по численности социальные группы, остающиеся в своем модусе индустриального общества (напомню, это эпоха характеризовалась консенсусом вокруг вещательной модели медиа), которые пока органически неспособны ни построить собственные иерархии источников информации, ни разобраться в природе сообщения (разделить общественное и личное, например). Как следствие, в дополнение к экономическому аспекту digital divide формируется и чисто коммуникационный – «устаревшие» социальные группы неправильно воспринимают новые формы коммуникации и стремятся их регулировать и даже запрещать.