Хотя аудитория PostJournalist практически полностью пересекается с аудиторией моего фейсбука, я не могу не поделиться некоторыми новостями.

С апреля 2015 года я стал visiting fellow в Center for Communication Leadership and Policy at USC Annenberg School of Communications and Journalism.

С другой стороны, к некоторым моим исследованиям и статьям проявили интерес российские студенты – за последние недели я ответил на десятки писем, личных сообщений в ФБ, помогая им в понимании каких-то сложных вопросов в области теории коммуникаций, медиа-сферы, медиа-бизнеса и взаимоотношений медиа и политики.

Один из этих разговоров, как мне показалось, позволил сформулировать некоторые важные ответы – может быть, далеко не всегда достаточные, но необходимые – на вопросы, связанные с острыми, практически вопиющими обстоятельствами современной российской медиа-сферы. Группа студентов института STRELKA, чей проект относится к будущему больших данных в управлении городами и обществом в целом, задала мне две волны вопросов, а я на них отвечал.

Enjoy, как говорится.

Хотел бы напомнить, что PostJournalist существует для вас и – отчасти – благодаря вашей поддержке. И мне как автору, и просто с формальной точки зрения ресурсу нужны хотя бы небольшие деньги для того, чтобы продолжать оставаться доступным, и создавать что-то новое. Вот, например, только что мне нужно было заплатить за очередной год хостинга, продления доменов и т.д. Кроме того, я как автор задумал некий цикл работ, которые могли бы быть полезны и студентам, и исследователям, и даже медиа-менеджерам…

В общем, я буду благодарен, если вы найдете возможность поддержать существование ресурса и мотивировать меня как автора его развивать.

 

Как правительство контролирует медиа. Происходит ли это напрямую, через назначенных кураторов, «звонки сверху» и т.д. Интегрируется ли топ-менеджмент медиа во власть? Можно ли говорить о существовании медиа-элит в России? Какую роль в медиа процессах играют независимые и оппозиционные ресурсы?

Наверное, было бы правильно говорить немного не об этом. Что правительство РФ контролирует СМИ, а разные части исполнительной власти осуществляют этот контроль в той или иной степени. В наибольшей мере, контроль сосредоточен в администрации Президента РФ, однако это не единственная инстанция, которая оказывает существенное влияние на прессу и вещателей.

Методы контроля достаточно разнообразны (просто потому, что и СМИ разные), однако в той или иной степени почти все они являются эволюцией тех методов, которые использовались КПСС в последние годы советской власти.

Безусловно, одним из способов контроля над СМИ является интеграция медиа-деятелей и приближенных журналистов в элиты; с ограничениями, впрочем. “Допуск в элиту” в современной российской модели власти означает, с одной стороны, доступ к “кормушке” – либо в форме государственного бюджета, либо обычным денежным потокам, которые можно если не воровать, то направлять по угодному тебе назначению – как минимум до того момента, пока ты пользуешься доверием и покровительством соответствующих заказчиков или “друзей” в Кремле.

Только отчасти можно считать некое расслоение (по политическим и экономическим особенностям) российской медиа-среды процессом формирования медиа-элиты. В некотором смысле, в журналистике, да и в производстве контента в целом, довольно сложно стать “элитой по должности” – ты должен что-то из себя представлять как профессионал и человек. Можно сказать, что новые политические реалии ведут к определенному разрушению сформировавшейся в 1990-2010 годы “элиты профессионалов”, которых связывала в той или иной степени, например, работа на “старом” НТВ, или причастность к телекомпании “Вид”, или работа в Московском комсомольце в определенные годы; однако за 2010-2015 эти идентификаторы перестали работать; люди предпочитают использовать более нравственные маркеры, показатели этической и политической близости сейчас (по вопросу, скажем, “крым наш”).

Независимые и оппозиционные ресурсы играют не одну роль. У них есть и собственная повестка, и определенная роль, отведенная им кремлевскими менеджерами, и объективные параметры, остающиеся от недоразрешенного института.

Следует понимать, что подлинно оппозиционных редакционных СМИ В современной России нет; даже те, кого такими считают или кто себя заявляет таковым, на самом деле интегрированы в сложившуюся систему массовых коммуникаций, у них есть общие авторы, друзья и враги с государственными и про-путинскому СМИ. Поскольку в России, на самом деле нет подлинной политической оппозиции (которая предлагала бы реальную альтернативу), то и СМИ приходится быть немного “серединка-на-половинку”, даже таким, вроде бы, неуправляемым как Новая газета и Нью Таймс. Просто их “вписанность” в систему коммуникаций немного отличается от нейтральных к власти или дружественных власти СМИ; по отношению к ним регулярно применяются “игровые техники” управления, с ними “торгуются”, если есть возможность. Их существование тоже необходимо власти, чтобы доказывать наличие в стране хотя бы имитации свободы слова и оппозиционной прессы.

Известно ли вам что-либо про вмешательство государства в сбор и анализ информцации  коммерческими проектами, вроде Гугла, Яндекса, Лаборатории Касперского? Что государству интересно в этих данных? Как они могли бы использоваться?

Мне неизвестно о вмешательстве государства в эту часть деятельности именно Google, Yandex и Kaspersky Lab; это не означает, что такие попытки (или практики) отсутствуют. Безусловно, данные поисковиков представляют интерес для любой управляющей институции – частотность запросов, семантические ряды, разного рода поисковые феномены и т.д. – интересный компонент для многих функциональных зон государства – от систем безопасности до социальной работы, от экономики до миграционных процессов.

В чем для властей смысл электронного правительства и проектов вроде «активный гражданин»? Есть ли в них что-либо, кроме популизма?

Во-первых, нельзя воспринимать российское государство как нечто единое и монолитное. Это множество групп и группировок, оказавшихся в зоне социального менеджмента в силу самых разных обстоятельств и обязательств. Соответственно, у них могут быть разные, зачастую просто противоположные интересы, они могут руководствоваться совершенно разными наборами ценностей, совершенно разными взглядами на устройство общества и его цели.

Во-вторых, нужно разделять «натуральные потребности управления» и «потребность в имитации деятельности». Часть усилий «государства» является имитацией деятельности, которая осуществляется либо умышленно (чтобы отчитаться о выполнении поставленных задач), либо халтурно (сделали как смогли и понимали, не понимаем – ну, когда-нибудь поправим), либо без понимания контекста (создание таких «сферических коней в вакууме», которые сами по себе вполне интересны, но никак не связаны ни с обычаями/привычками потребителей, ни с проекцией изменений этих привычек). Ряд проектов являются вполне себе оправданными и логичными; однако во многих случаях они недостаточно эффективны или неоправданно дороги.

В-третьих, отсутствуют связывающая электронные проекты государства логика – в частности, персональная идентификация граждан-пользователей неоправданно затруднена и нелогична; ID многочисленны и требуют отдельных усилий от пользователя в момент получения (например, доступ ко всем системам электронного правительства в США, в конечном счете – Social Security Number, уникальный идентификационный код, который резидент США приобретает в момент своего рождения или «рождения» (приобретения грин-кард или права на работу в США) – в РФ СНИЛС требует от пользователя инициативы, ИНН не рассматривается как универсальный идентификатор, номер паспорта не доступен для верификации личности и т.д.)

Между тем, несмотря на все эти недостатки, смысл в электронном правительстве есть, особенно если вместе с внедрением тех или иных сервисов происходит пересмотр не-электронной системы контроля и исполнения. Условно говоря, проекты ЭП рано или поздно потребуют – в результате суммирования сущностей – отказа от модели, в которой государство заведомо считает всех граждан злоумышленниками, и проверяет все без исключения данные, которые гражданин предоставляет, будь то личность, налоги, планы и т.д. – и переходит к презумпции честности гражданина, проверяя только те случаи, которые не удовлетворяют определенным «контрольным суммам» (как в США), или нарушают правила нормального распределения (Гаусса) – как в большинстве европейских стран. Наличие электронных процедур также рано или поздно приведет к уменьшению количества контролирующих инстанций.

Другое дело, что эффективное ЭП возможно только там, где есть, с одной стороны, достоверная и качественная статистика и инструменты цензуса (переписи населения), с другой – потребность граждан в снижении роли государства и его агентов в своей жизни. Первое в России по определению недостаточно хорошо, и исправление этого недостатка – одна из ключевых национальных задач, которая не может быть решена «электронным» путем; второе – постепенно растет и развивается, однако она плохо поддерживается и государством, и устройством бытовой жизни.

Есть ли в правительстве или у правительства компетентные в медиа и «большой информации» люди? Какие их цели? Какой заказ они выполняют и чего хотели бы они сами?

Мне трудно об этом судить, т.к. я в основном могу оценивать результаты и, только в очень узком (медийном) спектре – поставленные задачи и техническую документацию. Что касается правительства как такового (то есть подчиненных Премьер-министра), там явственно видно желание использовать данные (и, соответственно, поддерживать как строительство систем, так и работу с их информацией), иногда просматривается качественный системный подход (в частности, если бы не странные процедуры СНИЛС, все группы сервисов, привязанных к идентификатору, полезны и интересны). Насколько мне известно, большинство услуг в области «больших данных» и их обработки правительство получает от аутсорсеров; среди них есть очень и очень компетентные компании с отличными специалистами. Другое дело, что традиционно государство заинтересовано в развитии мощных и долгосрочных ERP-систем, строительство которых (и с точки зрения системной архитектуры, и с точки зрения интерфейсов) доступно только крупным и консервативным компаниям.

Правительство не очень заботится о доступности данных; в этом смысле указанная выше «имитационная составляющая» пока довлеет в действиях российского государства. Более или менее доступные связи и API есть у некоторых региональных проектов, которые сильно опережают общероссийский процесс (Татарстан, Москва) – плюс, эти регионы работают не только над системой сбора и использования данных, но и инвестируют в представление этих данных для потребителя. Интересные и полезные проекты делает МинФин – при всей запутанности российской финансовой отчетности, есть возможность работать с данными бюджетов почти всех уровней (хотя и не настолько просто, как, скажем, с бюджетом США или Великобритании). Нет ясных гражданских мотиваций это делать – правительство в целом irresponsive к гражданским инициативам, не очень обращает внимание на то, что делается обществом для оценки его деятельности и т.д.

Вы пишете про «кризис доверия» в СМИ. По-разному ли он проявляется глобально и в России. Как медиа и власти нейтрализуют это недоверие?

На самом деле, это не один «кризис», а целая совокупность одновременных и не синхронных процессов, которые вмешиваются в определенную «настройку» общества – знакомую нам со времен более или менее продолжительного существования его в статичном состоянии (с момента построения послевоенного мира и до начала коммуникационной революции 1990-2010 гг).

Важно понимать, что категория «доверия» к массовой информации вообще – это результат формирования института массовой коммуникации в обществе, которое соглашается с наличием и функциями этого института (назначенными ему или присвоенными).

В одних обществах этот институт в той или иной форме существовал и раньше, до 1945 года; те модификации, которые произошли в американской, британской, французской и скандинавской медиа-системах после войны, в основном относились к тонкой настройке как самого института (появление стандартов, формализованная этика и процедуры обеспечения независимости).

В других потребовалась его жестокая перестройка и перенастройка, с люстрациями, ограничениями на владение и авторство для тех, кто был задействован в извращении демократического устройства (Германия, Япония и Италия, например, после 1945 года; Испания после смерти Франко; Португалия после революции гвоздик в 1975-м).

Ряд обществ пережили более сложные процессы перестройки медиа-сферы и ее послевоенной модернизации – отложенные до 1989-1994 годов (после «бархатных революций» в Восточной Европе, отделения Прибалтики). К пост-фашистским проблемам там добавились пост-коммунистические, соответственно; кроме того, к моменту формирования новых правил игры и новых конструкций доверия к СМИ уже был опыт передовых стран по регулированию этики, сферы отношений государства и масс-медиа и т.д.

Россия принадлежит к группе стран, где процессы формирования доверия к институту СМИ шли самыми странными путями и сопровождались максимальными осложнениями. Это было непросто везде, даже в таких странах, как США и Великобритания, но наш путь был самым тернистым и остается таковым. Россия не производила политических люстраций; в России не было (до 2012 года) ограничений для иностранных собственников СМИ, да и в целом рынок оставался достаточно свободным до самого последнего времени. В России не было сформировано (как в большинстве европейских государств) полноценного общественно-правового вещания, т.е. независимого теле-радио, которое оплачивается всем обществом в рамках налогового или бюджетного правила (как ВВС в Британии, как ARD-ZDF в Германии и национальные вещатели в других странах) – это важный элемент как раз системы доверия.

Большинство брендов СМИ стремились прежде всего к коммерческому успеху – так как финансовая прибыльность была не только важнейшей целью инвесторов и менеджеров, но и условием независимости. Между тем, этические и профессиональные ценности отодвигались в большинстве медиа-компаний на второй план;

Фактически, система СМИ пережила несколько системных шоков. Первый – в 1986-1991 годах (период гласности и организационного распада СССР, завершившийся разрушением партийной системы, во многом – скелета системы массовых коммукаций страны). Второй –в 1992-1998 годах, когда государство практически полностью устранилось от массовых коммуникаций и предоставило большую часть индустрии самой себе, лишь изредка подбрасывая денег и мало беспокоясь о выживании компаний СМИ. Третий шок можно назвать синхронным с остальным миром – он пришелся на 2002-2010 годы, когда традиционные СМИ оказались перед лицом «цифрового вызова», разломавшего или серьезно повредившего всю систему бизнеса СМИ (прежде всего печатных).

Поскольку мы не можем опереться на те «уровни доверия», которыми располагала советская пресса (их просто нет, они не измерялись, а полагались аксиоматично крайне высокими), и не должны опираться на те уровни, которые пресса получила «незаконно» (в результате участия в процессе разрушения СССР и формирования России как государства, при отрицании государственной идеологии, борьбы с прошлым и т.д. – эти показатели просто ничего внятного не могут сказать, люди соглашались и доверяли СМИ просто потому, что у них не было альтернативы) – единственной «стабильной опорой» в оценке снижения или повышения доверия к СМИ может считаться период конца 1990-х, когда медиа-сфера относительно устоялась и приобрела определенный структурный вид. Это очень короткий отрезок времени, потому что, например, уровни доверия к СМИ в целом в США измеряются Гэллапом с середины 1950-х.

Соответственно, кризис доверия в применении к российским СМИ – это, скорее, не исторический вывод, основанный на анализе длинных (longitude) данных, а своего рода набор «фотографий» из разных по значению и устройству периодов. Вмешательство государства в СМИ, деинституционализация СМИ и вообще общее стремление добиться недоверия в обществе ко всему, что не исходит из центра власти – все это работает на дальнейшее разрушение и деградацию медиа-системы, превращение ее в бесконечное шоу, значение которого ровно таково, каким его решили наделить в Кремле.

(вторая часть – завтра)