Вторая часть ответов на вопросы студентов STRELKA.

Хочу еще раз напомнить, что PostJournalist существует благодаря вашей поддержке.

 

В последнее время в сети активно продвигается взгляд на российское лидерство в информационной войнес Западом (доклад Петра Померанцева и др.), успешное размывание пророссийскими медиа понятия истинности информации, распространения дезинформации и навязывания своей позиции в инфопространстве. Не преувеличение ли это и не является ли точка зрения об успехах России в этой области дезинформацией само по себе?

Думаю, что это сознательное преувеличение, которое следует дисконтировать. Успехи российской пропаганды крайне сомнительны – она «смущает умы», но не более. Другое дело, что в основе российской системы пропаганды – глубоко ложные представления об устройстве мира и мотивациях участников глобальных процессов. Эти ложные представления обладают некоторой привлекательностью, т.к. используют «теорию заговора» (которая всегда имеет определенное количество сторонников) и черно-белую картину в части описания/названия зла и добра (тоже имеет опору в этических представлениях).

«Успехом» можно назвать как раз то, что чувствительные исследователи, институты международной информации и пропаганды других стран заметили деятельность RT  и сделали «проекцию» этих усилий на свои аудитории. Фактически «успех» в данном случае – это появление у западной медиа-системы ощущения, что она – из-за профессиональных, нравственных и юридических ограничений, которые накладывает на нее запад – может проиграть топорной, громкой, бездарной пропаганде России.

Информационная война – это, скорее, изобретение России, которая хочет ее видеть и ведет ее сама. Между тем, в крупнейших медиа-системах нет никакого интереса к России и ее политике, кроме понятного и очевидного отвращения к последним действиям, нарушающим пост-хельсинский миропорядок и прямо создающим военный очаг в Европе. Я бы на вашем месте не концентрировался на этой стороне проблемы, т.к. никто из исследователей пока не сформировал внятного и рабочего описания происходящего процесса.

Правительство контролирует медиа, интегрируя медиа-деятелей и приближенных журналистов в элиты. (“Допуск в элиту”, доступ к “кормушке”) При этом все чаще для этого используются нравственные маркеры, показатели этической и политической близости сейчас (по вопросу, скажем, к “крым наш”). Согласно теории Симона Кордонского, устройство российского общества, в отличие от западного, основано на принципиально других институтах: служение, кормление, распределительная справедливость, ресурсная экономика. Отсюда и определение вхожести медийных персонажей во власть по готовности “служить” (патриотически-охранительная позиция). Можем ли мы утвреждать, что в России будущего, несмотря на интернетизацию, восстановится та же традиционная модель сословного общества, что и была в индустриальную (нынешнюю) эпоху?

Нет, конечно.

Я бы не делал экспозиции прошлого в будущее – как минимум потому, что мы не можем утверждать, что «сословная модель» может эффективно адаптироваться к информационному обществу; предположить, что российская власть сознательно пойдет на «де-информатизацию» общества ради каких-то собственных политических целей (как делает Сорокин в «Дне опричника») можно, но вряд ли этот прогноз реалистичен. Скорее, мы получим некую систему адаптации «сословности» к определенной (иногда и принудительной) прозрачности социальных и экономических отношений. Эта «прозрачность» в значительной степени противоречит системе «кормлений» – которая, во многом, строится на неформальных, неписанных договоренностях (которые могут прямо нарушать правила и законы для всех остальных). Вопрос не в том, хочет ли устанавливать такую систему высшая власть, а насколько «низшая», те, кому такие «кормления» даются, готовы рисковать, принимая.

Далее. Сословная система плохо сочетается с имеющимися моделями внешних обществ; внутренний статус ничего не гарантирует в обществах, где статусы распределяются другими способами. Фактически, воспроизведение сословной системы ведет к персональной изоляции тех, кто в ней участвует (мы сегодня видим это на примере персональных санкций). Опять же – «верхние» могут так хотеть, но реакция «нижних» будет, скорее всего, прагматичной – как только они увидят эти недостатки, особенно, если они почувствуют это на своем кошельке.

И наоборот, может ли государство потерять контроль над всей медиасферой, когда, например, микроблогеры, низовые инициативы вместе с большими государственные медиа (в условиях экономического кризиса) станут независимыми от государства?

Это какая-то «левая» гипотеза. Если мы говорим о российском государстве, то медиа-контроль такого типа и качества, как мы имеем сегодня – это следствие параноидального страха Путина перед критикой и де-валоризацией его имиджа. Любое персональное изменение – даже замена Путина, скажем, обратно на Медведева, даже на Сергея Иванова – приведет к переконфигурированию системы.
Можно ли предположить, что Фейсбук, соглашающийся разместить серверы на территории РФ и блокирующий оппозиционные ивенты по требованию Кремля уже сотрудничает с российскими властями?

Я не в курсе тех принципов, которые используются ФБ для реакции на запросы российских властей.  В более общем плане, любая большая и тем более американская публичная компания имеет четко прописанные и согласованные процедуры реакции на запросы государственных органов, на изменения в регулировании и т.д. Это требование Федеральной комиссии по ценным бумагам США и Treasury в отношении компаний, допущенных к биржам США. В рамках таких корпоративных протоколов, как правило, описывается уровень compliance, который не должен противоречить, с одной стороны, общим установкам на этичность деятельности американских компаний (good faith conduct), с другой стороны – этот уровень и полномочия по его применению должны быть приняты советом директоров соответствующей публичной компании, в котором большинство – независимые директора, которые заботятся и о своей, и о корпоративной репутации. Применительно к практике авторитарных режимов, компании, как правило, описывают некий уровень «приемлемости регулирования», с которым они соглашаются; а также threshold давления, которое становится препятствием для компании – с учетом множества факторов, начиная от важности для нее бизнеса в соответствующей стране, опасности для сотрудников и возможной ответственности перед ними и т.д. Например, Google ушел из Китая при определенном уровне государственного вмешательства в его деятельность. ФБ никогда и не соглашался с принципами Китая, насколько мне известно, никогда не вел переговоров о том, чтобы его «пустили за Великий Файервол».

Полагаю, что на сегодняшний день уровень требований российского регулятора не является для ФБ препятствием этического или правового уровня compliance; осуществление разовых (не систематических) актов цензуры – вполне себе постоянная практика даже в США (тоже по запросам правительства). Важно понимать, что основная бизнес-задача ФБ не в том, чтобы становиться оппозиционным СМИ или предоставлять площадку для борьбы с «кровавыми режимами».

Кто-то писал, что прямая линия с президентом – один из важных источников настроений в обществе. Поступает огромное количество запросов, с которыми можно дальше работать. Как вы считаете, действительно ли Кремль тщательно мониторит уровень настроений в обществе и так тонко осуществляет медиа-операции, как это описано у Померанцева или это только так воспринимается и они на самом деле не всегда успешны? К примеру, расторгнутый контракт с Ketchum, который Песков прокомментировал, как провальный, в условиях информационной войны.

Не надо переоценивать значимость «перформанса», как мне кажется. Мониторинг настроений не требует никаких прямых линий с президентом, более того, скорее эти «линии» вредят подлинному знанию о настроениях, т.к. обладают признаками ритуала; в рамках исполнения ритуала следует придерживаться определенных правил и определенных моделей коммуникации – ведь роли расписаны и определены заранее, равно как и «мистический смысл церемонии».

В части мониторинга, гораздо большее значение имеет не «фотографический снимок», который позволяет сделать такой медиа-акт, как прямая линия, сколько анализ долгосрочных трендов по статичным, постоянно задающимся вопросам. Отчасти, функции кремлевского мониторинга выполняют классические социологические службы и центры (ФОМ, ВЦИОМ, Левада и некоторые другие, прежде всего региональные); есть собственные социологические возможности и у ФСБ и у МЧС. Вторым компонентом мониторинга являются разные «политологические центры», во множестве расплодившиеся вокруг власти со времен Суркова – в качестве примеров можно привести центры/фонды Дм.Бадовского и К.Костина, но это только «вершина айсберга». Третий компонент – формальные экспертные институты (как самой администрации, так и РАН), которые либо ведут мониторинг самостоятельно, либо анализируют результаты социологов. Для мониторинга социальных медиа и вообще интернет-среды используются инструменты, разработанные, в частности, компаниями «Медиалогия», Brand Analytics и группой компаний, ассоциированных с Игорем Ашмановым. Судя по всему, есть также аналитический, инвазивный софт, которым пользуются ФСБ и МВД (признаки его наличия обнаруживаются в том, что РИСИ иногда ссылается в своих «записках» на информацию из закрытых групп ФБ).

Внешние, к тому же публичные контракты на мониторинг и сопровождение – как с Ketchum – это уже практически избыточные методы для сегодняшней версии Кремля

Действительно ли Россия понимает, как вести информационную войну и ведет её? Какова роль России в глобальном медиапространстве?

Что касается «информационной войны», то надо понимать – эту войну придумал для себя Путин (точнее, коллективный путин); это он (они) ведут эту войну с неясными целями и мотивациями, с неверным представлением о том, каков противник и какие у противника (если есть) задачи и принципы.

Путин и его соратники создали милитаризированную медиа-систему, в которой прослеживается вертикаль управления, «дивизионная схема», в которой есть разведка и контрразведка, стратегическое и тактическое оружие. Создавалась эта система на основании гипотезы, что медиа-система Запада устроена точно также; что есть некий центр принятия решений – аналогичный тому же «коллективному путину», который спускает команды в СМИ типа «а теперь начинаем травить Россию».

Если в твоем распоряжении «армия», она рано или поздно начинает воевать. Собственно, что и произошло – повешенное на стену в первом акте ружье выстрелило. Другое дело, что «противник» вообще не рассматривал эту ситуацию как военную – принципы его организации совершенно другие, никаких «армий» у него нет и никаких генеральских «команд» в западных медиа-системах не существует. Извращенное КГБ-шное сознание смешивает множество разрозненных фактов, придумывает какие-то схемы и модели поведения «противника», вычисляет несуществующие «фронты» и т.д.

Путину и Ко хочется верить в то, что Запад воспринимает их как «военно-информационного противника». Это повышает самооценку, это тешит самолюбие и позволяет в который раз claim a victory в российских СМИ (как они любят – «Россия победила в лучшей в истории зимней Олимпиаде» и т.д.)

Не стоит поддаваться этой иллюзорной войне – со стороны Запада в ней если и участвует кто-то, то это, скорее «озабоченные партизаны», люди, впрямую зависящие от академических или медийных «инвестиций» в Russia Studies. Формальные дипломатические институты Запада, не говоря уже о военных, спецслужбистских и других «опасных», в этой придуманной войне Путина ПОКА не участвуют. Именно ПОКА, потому что предпринимаются все усилия втянуть их в эту «войну», как со стороны России, так и со стороны «озабоченных партизан».

Разница состоит в том, что западные милитаристские структуры не ведут боевых действий (в том числе на информационном фронте) без четкого целеуказания, без ясных директив командования. Я могу с уверенностью говорить, что до этого дело не дошло, и непонятно когда дойдет.

Роль России в глобальном медиа-пространстве примерно такова, какова ее роль в международных отношениях и торговле – только при использовании объективного (лучше даже объективистского) подхода, а не twisted view из Кремля. Россия играет более чем умеренную роль в мировой торговле, ее политический вес несколько больше (право вето в Совбезе ООН, наличие ядерного оружия, высших военных и космических технологий, существенная доля в рынке энергии – при этом роль политизированная, а не только экономическая). Доля РФ в мировом ВВП – около 3% (https://www.quandl.com/c/economics/gdp-as-share-of-world-gdp-at-ppp-by-country); доля в мировой торговле около 2,7% (в сравнении с США и ЕС – http://stat.wto.org/CountryProfile/WSDBCountryPFView.aspx?Language=E&Country=RU%2cUS%2cE28, 9% и 15% в части материальной торговли, а сервисную лучше не сравнивать даже).

Мир видит ровно столько России, сколько её есть – просто потому, что мир вокруг РФ объективен и у него нет никаких оснований как приуменьшать, так и приувеличивать роль страны. Более того, определенная политическая «перевзвешанность» в отношении РФ существует – и отражается в мировых СМИ, которые, наверное, уделяют РФ больше внимания, чем следует просто потому, что руководство страны делает все возможное, чтобы быть замеченным за спинами гигантов мировой политики. Можно сказать, что Россия во многом ведет себе как низкорослый школьник в момент, когда делают фотографию класса – подпрыгивает, старается оказаться вровень с теми в момент «фиксации», кто намного выше него.

Российская политическая система сегодня очень эклектична. Все, что не угрожает её целостности вроде бы не запрещено, но как только кто-то пытается влиять на политическую сферу этой системы, она очень болезненно на это реагирует. Как вы считаете, возможно ли в будущем выстраивание некой целостной системы ценностей (идеологии) и генеральной линии, по которой будет действовать государство?

Российская политическая система сегодня не просто эклектична, она до бессмысленности эклектична. Однако надо понимать, что, при всей странности, она все-таки представляет из себя набор институтов, природа и права которых вполне естественны. Они придавлены неоправданно разросшимся институтом президента – и не просто президента, а глубоко персонализированного лидера. Эта «придавленность» – результат его деятельности и деятельности не очень большой группы людей; это рукотворная ситуация, которая крайне зависит от потентности конкретного человека и его способности выступать «фокусом политических отношений». В некотором смысле, можно воспринимать эту конструкцию, как придавивший живые существа или растения груз – под этим грузом жизнь все равно есть, просто те части живых существ или растений, которые находятся в прямом контакте с «грузом», подвергаются сильной деформации, вплоть до злокачественной. Чем ближе, тем сильнее мутации. Они вынуждены воспрнинимать стальную жопу сидящего у них буквально на головах «путина» как объективную реальность, и малейшие сотрясения этой стали интерпретировать и рефлексировать – показывая, что они лояльны и полностью принимают свалившийся им на головы «гнет». Именно этой «близостью» можно и нужно объяснять гипер-лоялизм Думы и Совета Федерации, которые стараются «бежать впереди паровоза», предлагая все новые запреты и ограничения (потому что стальная жопа поверх их голов явно благосклонно реагировала на предыдущие запреты и ограничения). Именно этим нужно объяснять стремление придушить все новое и непонятное, – ведь «жопа» явно рассерженно реагирует на любые движения под ней. То, что вы описываете, как «болезненную реакцию» политической системы на любые внутренние и внешние вызовы – это сложная система рефлексий вот этих «особо придавленных». Крайне редко и в очень особых случаях эта реакция является реакцией самого Путина; чаще всего, ему приносят на блюдечке чью-то инициативу «вот так отреагировать», а он просто кивает головой (да, и надо понимать, что это не всегда именно Путин лично, у него есть достаточное количество «порученцев», которым доверено то или иное направление деятельности).

Вторая часть вашего вопроса – о том, может ли из всего этого родиться «идеология», система ценностей и генеральная линия. Нет, не может. В основе путинской системы власти – реактивность. Ни сам Путин, ни его окружение не являются стратегами, их метод существования сугубо тактический, основанный на способности реагировать на возникающие вызовы, маневрировать, мимикрировать и таким образом формировать ответы. Общая атомарность российского общества, сложное отношение к социальной организации, неверие в институты и непонимание прав – во многом способствует тому, что такая «безыдейная» власть может удерживаться столь долго. Фактически, ни в одном «разделе» демократического устройства нет никаких особенных формальных ограничений, которые бы препятствовали подлинной оппозиционной деятельности; однако везде «гайки чуть-чуть подзакручены», везде есть неформальные ограничения, везде есть квази-институты, которые следят за тем, чтобы социальные акторы придерживались установленных неформальных правил – а формальные институты вступают в дело уже только по редким и перформативным поводам (Навальный, 6 мая, Пусси Райот).

Путинская система не может задекларировать никаких «больших целей», у нее не может быть «видения будущего», она полностью настроена на выживание и максимальное удлинение такого существования. Не может быть идеологии – наш лидер будет жить вечно (потому что не будет); более того, система прекрасно «понимает», что как только Путина не будет, потребуется массивная перестройка, и никто не может быть уверен, что его не «тронут» сегодняшние соратники и завтрашние противники. Система лишена самостоятельно работающих сдержек и противовесов, она непротиворечива только при наличии такого арбитра, как омнипотентный Путин; даже виртуальное отсутствие его ведет к сложной реакции (вспомните историю с «исчезновением» в марте, когда 10 дней он не появлялся на публике?).

Так что за «идеологию» можно не беспокоиться – ей не из чего появляться.
Иными словами, будет ли и дальше российская политическая система оставаться такой сложной и порой нескоординированной или она может в будущем найти некую более четкую организационную структуру (складывание и институционализация сословной системы) или некий нео-феодализм? Возможен ли какой-либо переход от “ручного”, ситуативного управления, к каким-то долгосрочным стратегиям и планам?

Отчасти ответ есть выше; со своей колокольни я не вижу внятных оснований для того, чтобы у нее формировалась идеология, тем более – идеология, которая в состоянии форматировать общественные отношения. Имитационный вариант, своего рода «нормативная концепция как надо думать» – всегда в той или иной степени существовала, со времен Суркова; однако Путин (и коллективный путин) достаточно умны и осторожны, чтобы отдавать идеологам хоть кусочек власти – слишком просто допустить перерождение института поддержки в институт смены власти.

Вероятность перехода к долгосрочным концепциям и планам я тоже оцениваю как невысокую – в особенности в области социально-политической. Это не отменяет наличия сейчас и в будущем «программ», в том числе долгосрочных, в том числе даже и вполне себе успешных. Надо понимать, что за пределами собственно властных полномочий ни коллективного путина, ни силовую элиту ничего особенно не интересует. Соответственно, они вполне готовы поддерживать и даже финансировать разного рода проекты, которые обеспечивают их «отчетностью» перед обществом (как на национальном, так и на локальном уровне). Другое дело, что любые такие проекты могут быть принесены в жертву – ради сохранения власти, ради призрака «социальной стабильности» и т.д.

Это не означает, что нынешняя власть вся напропалую реактивно-имитационная; нет, она в какой-то степени осознает необходимость создания и развития современных структур, она в курсе того, что в основе этого развития должен лежать общественный интерес, и что стоит сверяться с данными – другое дело, что она не понимает, какой ей от этого «профит». Она иногда принимает идеи «инноваторов за госсчет», но никогда не принимает идеи, действительно идущие из общества. На это у неё нормальный КГБ-шный нюх, «инициатива наказуема».

потребность граждан в снижении роли государства и его агентов в своей жизни в России традиционно низкая. Какие инструменты могут ускорить этот процесс? Возможно ли вообще снижение роли государства в российском обществе?

Таким «инструментом» может выступить, например, тяжелый системный экономический кризис, который отразится на дееспособности власти и ее возможности «давить» общество и его институты (как я пояснял выше). Общество – даже под сильным пропагандистским давлением – не будет готово уступить завоеванные рубежи потребления (уменьшить свои потребности не на проценты, а в разы); общество не готово и не будет готово к пересмотру социального контракта, прежде всего в части пенсионной системы и систем здравоохранения и образования (очевидно, что и там и там есть как успехи, так и глубокие провалы и проблемы). Не стоит думать, что сообщаемая нам «пост-крымская консолидация» устойчива – в момент падения рубля в декабре паника охватила и тех, кто был «за Крым» и тех, кто был против.

Сейчас способность коллективного путина сидеть стальной жопой на головах всех обеспечена:

А) нефтяной рентой; узурпированным правом ее распределения и, следовательно, способностью удерживать бюрократические элиты под контролем через финансовый рычаг;

Б) в целом благоприятной экономической конъюнктурой последнего десятилетия;

В) относительно послушной системой реализации «узаконенного насилия», полицейских функций государства; между тем, стоимость этой системы и ее количественные размеры угрожают исполнению всех остальных обязательств государства;

В) отсутствием мощных, национального уровня техногенных катастроф, в которых ясно проявляется реальная способность лидеров к управлению;

Г) управляемой медиа-системой, которая агрессивно доводит до населения необходимые messages (как манипулятивные, так и сигнальные).

Этот список ни в коем случае не ранжирование причин «стабильности».

Ни элементы «стабильности», ни относительная «золотая ручка» Путина не являются гарантированными и постоянными обстоятельствами.

При этом, как мне кажется, общество – хоть и в медиа-одурманенном состоянии – что-то чувствует в отношении сложившейся системы. И это точно не любовь J

Коллективный путин постоянно «боится», у него страх перед непредсказуемым развитием событий внутри контролируемой им территории. Фактически, на уровне коллективного подсознательного, и «стальная жопа», и те, кто непосредственно под ней, в мутировавшем и измененном состоянии, понимают, что их способность управлять ситуацией и обществом не абсолютна. Именно поэтому наращивается давление и именно поэтому постоянно идет тема «страшного внешнего врага»; с другой стороны, даже с придавленным здравым смыслом, люди – в самом широком спектре – понимают, что невозможно списать на «обаму» имеющиеся в России сложности, недостатки управления, глупости и т.д. Наконец, нельзя нормально оценивать ситуацию, в которой ты обзываешь, скажем, ЕС и США врагом – при этом, требуя от «врага» учета твоих якобы законных интересов.

Думаю, что рано или поздно какой-то из ресурсов закончится; полагаю, что ЛЮБОЙ из приведенных ресурсов конечен, и его исчерпание даже одного из них скажется достаточно серьезно на способности вести «реактивную политику», как на внешнем, так и на внутреннем фронте.

Трудно рассуждать о том, как будет выглядеть пост-путинская конструкция в России, но она с высокой вероятностью будет построена на других отношениях между «государством» и «обществом». Чем дольше «стальная жопа» будет сидеть на обществе, тем радикальнее будет пересмотр общественного договора «снизу».

Правительство не очень заботится о доступности данных. Сможет ли оно сопротивляться этому процессу в будущем и продолжать его “имитировать” или же все-таки мы сможем перейти к новому формату взаимодействия и это повлечет за собой какие-то структурные изменения? Какие вы видите пути перехода от «потребности в имитации деятельности» к «натуральным потребностям управления»?

До тех пор, пока «правительственные» решения проходят фильтр кремлевско-КГБ-шного отношения к информации, имитация будет основным методом. Россия нуждается в нескольких важнейших реформах в отношении данных, главная из которых – ликвидация Росстата и проведение, наконец, полноценной, глубокой, осмысленной и честной переписи населения, юридических лиц, территориальных и кадастровых объектов и т.д. Необходим принципиальный пересмотр системы персональной идентификации, переход к единой государственной базе данных личностей; создание системы вторичной идентификации, которая работала бы в отношении локальных отношений людей (на месте его жительства; условно говоря, для твоего города намного важнее, чтобы «digital ты» был именно ты; для федерации – существенно меньше, потому что она оперирует статистикой принципиально большего масштаба.

Переход к новой стадии организации общественно-государственных отношений, безусловно, произойдет, но сегодня нельзя назвать ни сроки, ни обстоятельства, в которых это случится.

Что касается последней части вопроса – это не так уж и важно, как именно будет выглядеть этот переход. Важно понимать, что он возможен, скорее всего, только в ситуации глубокого, болезненного и опасного социального, экономического или техногенного кризиса (или военного поражения). Никакого «мягкого пути» не существует, к сожалению. Действующая элита должна обанкротить страну, ее население, ее статус – и, когда это банкротство станет очевидно большинству, оно, ровно как в 1991-м, разорвет все «договоренности», и передаст мандат кому-то другому.

К сожалению, тут никуда дальше Маркса наше понимание не продвинулось – и, скорее всего, не продвинется.

Альтернативный вариант просматривается при «дворцовом перевороте» или «внезапной смерти лидера», которые разрывают действующие внутри-элитарные договоренности, позволяют силовым образом подавить некоторые возможные «очаги сопротивления» и предложить новый авторитарный, по сути, «временный договор». Как, например, это было в пост-франкистской Испании.

К сожалению, честность не является ценностью для жителей России, и тем более для ее власти. Хотелось бы, конечно, чтобы будущие лидеры были зациклены именно на честности и откровенности – этого ужасно не хватает в нашем обществе. Но внутреннее знание национального характера подсказывает, что это вряд ли случится.