К почти восемнадцатилетию Роскомнадзора, или Как Россия научилась обходиться без Главлита

29 октября 2026 года

Вот уже почти 18 лет «дорогие россияне» живут с Роскомпозором, он же Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор). И почти 14 лет – с Позорным Перечнем (официально он называется – блин, кому приходят в голову такие названия? – Единая автоматизированная информационная система «Единый реестр доменных имен, указателей страниц сайтов в информационно-телекоммуникационной сети „Интернет“ и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать сайты в информационно-телекоммуникационной сети „Интернет“, содержащие информацию, распространение которой в Российской Федерации запрещено»).

Впрочем, они также почти 33 года живут с Конституцией, в части 5 статьи 29 которой прямо записано: «Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается».

И что? И ничего.

Впрочем, прежде чем поздравлять именинника, стоит вспомнить, откуда он взялся и почему российская цензура, запрещённая Конституцией, вернулась из небытия, в которое ее отправили последовательно Закон о СМИ 1991 года, уже упомянутая Конституция и освободившееся (как тогда казалось) журналистское сообщество и заинтересованные потребители медиа.

Дозволено к печати

Зимой 1987 года, перейдя из «Московского комсомольца» в «Неделю», еженедельное приложение «Известий», я столкнулся с советской цензурой по довольно неожиданному поводу. Мне понадобились визитные карточки.

Оказалось, что для печати пятисот карточек требовалось получить разрешение в комнате 601 знакомого всем здания “Известий” на Пушкинской площади. Это, для тех кто видел его только снаружи, в комнате за часами – не той, которая с красивым окном сразу за часами (это как раз был кабинет главного редактора – сначала всей газеты, от Бухарина до Аджубея, а после него за слепой стеной). Там сидели сотрудники Главлита, занимавшиеся проверкой материалов, предназначенных к печати. После недолгого изучения макета сотрудница Главлита поставила необходимый штамп: «Дозволено к печати».

(Эту историю я уже рассказывал одиннадцать лет назад, в статье «Путин, марьиванна и “украинцы в телевизоре”», посвящённой истории становления новой российской цензуры).

Тогда я пытался объяснить довольно простую вещь: современная российская цензура не является прямым восстановлением советского Главлита; ведь Главлит был учреждением предварительной – партийной! – цензуры прежде всего, и его задачей было не допустить публикации нежелательной информации (как сейчас бы сказали – контента). Были и другие функции, например, “фильтрация” библиотек – в старых изданиях тоже было что-то, что Партия считала вредным для советского человека. “Охрана государственной тайны в печати” – тоже специфическая функция Главлита: в газеты, радио, телевидение не должны были просочиться сведения об СССР, которые КПСС, КГБ и другие структуры полагали секретными.

Существовали даже специальные толстые книги (их называли «серыми», хотя обложки были, скорее, грязно-зелёного цвета). Например, секретный «Перечень сведений, запрещённых к опубликованию в открытой печати, передачах по радио и телевидению». Перед вами фрагмент обложки издания 1976 года с грифом «Секретно» и индивидуальным номером экземпляра.

Фрагмент обложки «Перечня» Главлита СССР (1976). Полная цифровая копия документа.

Отдельно имелась военная цензура, отвечавшая за любые тексты, в которых упоминалась Советская Армия после 1945 года. В целом, это была сложная бюрократическая конструкция, работавшая вместе с партийной системой управления редакциями и журналистскими кадрами.

Важно подчеркнуть, что цензура в СССР существовала совершенно официально. В последние десятилетия её главным учреждением было Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР. Никто не делал вид, что её нет.

В августе 1990 года типографии перестали требовать разрешительного штампа Главлита. Российская журналистика получила свободу, которой не имела несколько поколений. Но – вместе со свободой она получила необходимость самостоятельно существовать экономически и политически. И с этой задачей, как показали следующие тридцать лет, справилась далеко не блестяще.

Цензура, которую никто не вводил

Повторю уже несколько раз высказанную мысль: новая цензура возникла не вследствие какого-то одного решения власти. Её восстановление началось практически сразу – зимой 1991–1992 годов, в ультра-либеральной атмосфере внезапного исчезновения СССР и рыночных реформ.

Главные газеты страны (“Известия”, “Комсомольская правда”, “Труд” и некоторые другие) освободившись от партийного руководства в последние полтора года существования СССР, довольно скоро оказались, как говорится “в довольно затрудненных финансовых обстоятельствах”.

Умения управлять предприятиями, типографиями и дистрибуцией у революционных редакторов не было от слова совсем; до середины 1991 года они вычерпывали установленные им ЦК КПСС лимиты на бумагу, покрикивали на Союзпечать и почту-подписные агентства, – и вдруг, на волне как им казалось полного освобождения, принятия Закона о СМИ в декабре 1991 года… оказалось, что “денег нет” (впрочем, бумаги, запчастей для типографий, валюты для оплаты корпунктов за рубежом тоже).

Совсем плохо стало им (да и всем остальным, кроме разве что “Коммерсанта”) к весне 1992 года, когда галопирующая инфляция съела деньги от подписки, в прошлые годы обеспечивавшие жирные “подушки безопасности” для самых крупных и популярных газет.

И пошли они на поклон куда? В Министерство печати, к Михаилу Полторанину, в Администрацию Президента и Егору Гайдару. И просили слёзно подарить им недвижимость, исторически занимаемую и такую уютную, дать бумаги в рулонах, поддержать типографии и дать льготы по налогообложению.

Кстати, правительство откликнулось – несмотря на то, что проблем у него было выше крыши – и выдало, например, “Труду” (в прошлом органу ВЦСПС – советских профсоюзов) в безвозмездное пользование два этажа в доме на Большой Дмитровке и старое здание “Известий” в Настасьинском переулке.

Свои этажи в комплексе издательства “Правда” (к тому моменту уже “Медиа-Пресса”) получила “Комсомолка”, “Известия” – свое “новое здание” на Пушкинской площади.

Сданные и пересданные в аренду, эти помещения помогли печатным СМИ удержаться на плаву в самые тяжелые годы – 1992-1995 – но, как говорится, “коготок увяз”.

Переданные в “пользование” (а не собственность) здания и помещения, “должок” за дефицитную бумагу, – за ярким фасадом Свободной Прессы Новой России государство не спеша восстанавливало влияние на эту самую прессу, особенно на ту, которая приходила к нему за помощью (или просто деньгами).

Возможность влияния возвращалась не только через финансовую зависимость редакций, но и через распределение государственных субсидий, через доступ к налоговым льготам, и не в последнюю очередь – через “особые отношения” журналистского руководства с политическими элитами.

Октябрь 1993 года нужно, кстати, упомянуть особо: после штурма Белого Дома и подавления мятежа, случился первый крупный акт политической цензуры в истории Новой России, проведенный лично министром печати и информации Владимиром Шумейко: он не только запретил выход основных коммунистических и националистических изданий (за поддержку мятежников), но буквально лично выгнал главреда “Правды” Геннадия Селезнева из его кабинета, и подписал распоряжение “Типографиям и издательским комплексам прекратить издание указанных газет” (в списке были десятки националистических и левацких публикаций).

Про президентские выборы 1996 года даже говорить излишне: большая часть федеральных СМИ, “по любви” (но и за деньги тоже) включились в манипулирование информационной повесткой, координируясь со штабом Ельцина и “семибанкирщиной” – и тут у многих редакторов “увяз” уже не только коготок.

Олигархи, дефолт, бурный восстановительный рост, приход иностранных издателей и брендов, Чечня, Лужков и Примаков, – конец 1990-х, с одной стороны, был временем возможностей (в том числе и для журналистики), но тогда же расцвели буйным цветом “черный пиар”, “заказуха”, компромат.

Это не были признаки большей свободы – это, увы, были симптомы заболевания, которое через десятилетие с небольшим привело к возрождению цензуры.

Медиа-войны конца 1990-х, конфликт Березовского и Гусинского, – и, главное, всё нараставшее раздражение Кремля по поводу утечек конфиденциальной информации, расследований коррупции и мерзостей политической борьбы под ковром – всё это стало катализатором процессов медиа-управления, которые особенно ускорились после назначения Путина премьер-министром.

Конечно, было бы большим упрощением переложить всю ответственность за это на Алексея Громова и Михаила Лесина – важнейших дизайнеров и строителей “новой цензуры”; их роль в подчинении основных СМИ вообще невозможно переоценить.

Однако этот процесс был устроен намного сложнее, в нём переплетались творческие, коммерческие и политические амбиции десятков персонажей 2000-х – от теленачальников вроде Константина Эрнста и Олега Добродеева до “новых олигархов” (прежде всего – Романа Абрамовича), до рекламных концернов, наконец распробовавших российский рынок, – и, в конце концов, самого Владимира Путина, который, по выражению Блока «над Россией простер совиные крыла».

Что именно случилось?

Во-первых, вместо цензора с красным карандашом и печатью появился “адекватный” редактор, который заранее знает, что можно и чего нельзя (знает, признает и даже чувствует желания Кремля – изредка озвучиваемые ему Алексеем Громовым).

Эти “адекватные редакторы” довольно быстро поняли, что для собственного спокойствия и хорошей отчетности перед ДиП АП Кремля (Департамент информации и печати, главой которого де-факто является Громов) нужно внедрять “адекватность” среди своих сотрудников, буквально воспитывая их в дисциплине самоцензуры. Не-“адекватные” редакторы, журналисты и издатели довольно быстро начинали чувствовать… как бы это сказать… дискомфорт и давление, которое чаще всего шло от собственников СМИ (подлинно независимых к этому времени оставалось немного, а к концу 2000-х – исчезающе мало).

Филипп Дзядко, уже теперь легендарный редактор “Большого Города”, назвал этот неприятный процесс “звенья грёбаной цепи” – когда собственников, даже вполне коммерчески успешных, вынуждали избавиться от не-“адекватных” редакторов и сотрудников.

К концу 2000-х “адекватность” поглотила практически все федеральные/национальные издания (про телеканалы и говорить нечего); относительно лёгкая фронда ещё допускалась на радио (“Эхо Москвы” и региональные версии), в “глянце” и интернете.

И в интернете.

Тяжёлый взгляд кремлёвского Саурона разглядел интернет-СМИ на сломе 2000–2010-х; относительно свободная среда, переменчивая как открытое море, сложная как любая стохастическая система, без границ и правил – Сеть полтора десятилетия существовала где-то глубоко на окраине кремлевского медиа-сознания.

Переломными были 2002-2004 годы, когда микроскопические (как казалось Громову и Лесину) блоги и Живой Журнал перевернули отрегулированную повестку во время чрезвычайных ситуаций – теракта на Дубровке и трагедии в Беслане.

Но – самое сложное для начальников из мира, где gatekeepers в лице хозяев и редакторов СМИ “создают возможности для управления адекватностью” было понять, что у Интернета/Рунета нет главного редактора.

(продолжение следует)