Я не философ, чтобы обсуждать теоретические основы понятия “публичная сфера” (ПС). Я ее клиент, пользователь, отчасти создатель сообщений, попадающих в неё. Эта глава не претендует на научный политологический или социологический взгляд. Скорее, это систематизация соображений, которые мне представляются важными – ведь именно в публичной сфере происходит основная деятельность “российских СМИ” и тех, кто себя с ними связывает профессионально, работая в медиа-среде или медиа-бизнесе. Публичная сфера также является пространством применения сил тех, кто занимается медиа-деятельностью (которую, если вы посмотрите на заметку с определениями, я отделяю от профессиональной журналистики, пиара, рекламы и т.д.). Именно поэтому мне представляется необходимым в этом эссе хотя бы поверхностно оценить состояние публичной сферы российского пространства.

Существование публичной сферы является следствием развития общества, в котором активно происходит коммуникация между людьми, их сообществами, группами и институтами. Чем активнее коммуникация, тем, видимо, должно быть больше публичной сферы.

В целом, даже если очень критично посмотреть на состояние российского общества, скажем, в 1989-1991-м годах и в 2014-м, то разница в “объеме” ПС будет заметна невооруженным глазом. Количество участников коммуникации, чьи акты в рамках медиа, культуры, образования могут быть обнаружены в пространстве публичности, увеличилось в разы, просто в силу количественного расширения как каналов коммуникации, так и числа ее участников. В начале формирования – как бы ни хотелось романтизировать период “после августа 91-го” – существовали просто технологические ограничения, в виде количества возможных каналов коммуникации; доступ к ним все равно был ограничен, а доступ мнений – тем более. Традиционное возражение “зато тогда была свобода” носит исключительно эмоциональный характер; в силу понятных исторических факторов, в ранний период формирования ПС общество “разбиралось” с ключевыми элементами повестки дня, разбиралось радикально и мощно – что, в целом, естественно в период, как скажут марксисты, “смены социально-экономической формации”. Именно возможность критики и ниспровержения главных конструктов, символов предыдущей эпохи – на каком бы узком поле, в действительности, это не происходило бы – создает ощущение свободы в публичной сфере.

Далее, год за годом, со своими кризисами и поворотными точками, формирование российской публичной сферы – и, одновременно, интересных в рамках настоящего исследования медиа-среды, медиа-бизнеса и медиа-деятельности – шло с меньшим размахом. Однако сама по себе публичная сфера росла – и численно, если можно так сказать, и качественно, не говоря уже о том, что возрастало ее значение. В ПС возникали новые масштабные конструкты и символы; их статусы, пройдя активное “обсуждение” (вплоть до событий октября 1993 года, чеченской войны, выборов 1996-го и дефолта 1998-го) более-менее оформились. От обсуждения “глобальных вопросов” потребовалось перейти к частностям; от общей “договоренности” – к деталям, касающимся классов, страт, групп, даже отдельных людей. Кстати, показательно, что именно в период после 1996 года – когда основные конструкты российской публичной сферы, пусть и не совсем добровольно, были учреждены – начинается активный рост НКО и локальных политических/социальных организаций, которые стали приносить в публичную сферу более “детальные” вопросы, или более “локальные” вопросы, или вопросы из области морали и нравственности (которые до этого тоже были, но явно не преобладали).

Место и роль СМИ в публичной сфере в период с 1991 по 1994 год тоже не была стабильной. “Перестроечные” газеты и телепрограммы, в своем большинстве, оказались не очень жизнеспособными в новой среде – потребовалось, по сути дела, строительство заново большинства организующих систем и институтов; наследие СССР в области массового информирования и пропаганды, хоть и отрицалось, но не всегда и не везде – на операционном уровне. Новое поколение авторов, журналистов, редакторов приходило, в основном, в те же советские редакции; да, они не сталкивались с цензурой, но они получали, в своем большинстве, “ремесленное знание” вполне советского образца, с его немногими плюсами и массой минусов. Небольшое количество исключений, в которых, как в ИД “КоммерсантЪ”, как раз происходило организационное, идейное и структурное отрицание советского наследия, не могли принципиально изменить ситуацию – точно также, как появление нескольких радикальных преподавателей на факультете журналистики, стремившихся привить студентам новые ценности профессии, не могло отменить факта, что остальные 90% преподавателей остались прежними, а главную кафедру все равно возглавлял бывший секретарь паркома факультета.

Для участников процесса – журналистов, редакторов, ранних медиа-бизнесменов – этот и следующий за ним период (1995-2001) – самые интересные, с точки зрения личной, профессиональной жизни. Соответственно, и в рамках публичной сферы в это время – за исключением короткого шокового периода с осени 1998-го по зиму 1999 года – значение и роль СМИ радовали сердце каждого, причастного к медиа-бизнесу, даже не количеством денег, а именно тем, что институт осваивался в статусе “четвертой власти”, активно работал с основной и альтернативными повестками дня, осваивал новые формы и способы своего существования, привлекал внимание внешних и внутренних инвесторов. То, что потом оказалось отмаркированным как “лихие 90-е”, было “золотыми годами” с точки зрения возможностей для профессиональных журналистов. Формальные институты цензуры и информационных ограничений были уничтожены; сила воздействия СМИ на публичную сферу была такой, что даже достаточно закрытым государственным организациям приходилось с этим считаться; количество “грехов прошлого” (как советского времени, так и уже российского) было большим, и много в чем было интересно копаться. Политики и чиновники, пусть скрепя сердце, но соглашались с ролью СМИ как посредника между ними и обществом; общество, по крайней мере, не было против деятельности СМИ и журналистов – до 2004 года вообще не наблюдается проблем с доверием к ним со стороны общественного мнения.

Важно понимать, что в начале этого периода медиа-бизнеса вообще не было, он, как таковой, начал оформлялся ближе к середине 90-х, с возникновением как структур рекламного рынка, так и после определенного “успокоения” войн в области дистрибуции печати. Нормальные экономические механизмы (о которых пойдет разговор в разделе МЕДИА-БИЗНЕС) только отчасти допускали эффективную, прибыльную коммерческую деятельность, которая является фундаментом свободы СМИ; “свобода”, которую предоставляли в тот момент инвесторы газет или телеканалов, или подписчики, или рекламодатели, была в большей степени авансом – который просто не воспринимался как таковой, в особенности, журналистами. Они были уверены, что это – справедливая оплата их социально значимой деятельности, которая прямо связана с имеющимися или, в крайнем случае, “неизбежно будущими” доходами тех СМИ, в которых они работали.

Интересно, что произошло потом: вмешательство “государства” в публичную сферу, которое имело целью изменить – но что? Свою роль? Роль СМИ, прежде всего независимых от государства?

Публичная сфера 2001-2008 годов, как мы можем заметить, развивалась в совершенно других условиях. Еще раз вернемся к начальному тезису о том, что рост объема коммуникаций, в принципе, должен вести к увеличению публичной сферы и с точки зрения поля, и с точки зрения влияния на функционирование общества. В это время, как мне представляется, был достигнут – в период 2001-2003 годов – максимум развития российской ПС, после чего происходящие процессы стали, скорее всего, снижать ее “объем” и, соответственно, роль. Однако сначала о “зените славы”.

К 2001-му году основные черты МЕДИА-БИЗНЕСА уже определились, равно как наметились тенденции к бурному росту выручки телевидения, стагнации печатной прессы и “ожиданию исполнения обещаний интернета”. В политике, на макро-уровне, идут процессы консолидации бюрократических элит – сначала вокруг нескольких центров, потом, все очевиднее – вокруг одного. Существование мощных вещательных СМИ в руках недружественных “центру власти” предпринимателей, рост рекламного рынка, который позволял даже очень убыточным проектам надеяться на окупаемость, профессиональное взросление “непоротого поколения” журналистов и появление в нем редакторов, запуск и ранний успех “Ведомостей” (англо-саксонского по модели издания), успех глянцевых ИД, которые создавали экономическую базу для независимости СМИ – а, следовательно, свободного (от государственного влияния) циркулирования коммуникаций в пределах медиа-сферы. В этот период УЖЕ достингут достаточный уровень “мощности” телевизионных коммуникаций (как на федеральном, так и на региональном уровне) и ЕЩЕ очень сильны печатные СМИ, проникновение которых превышает 60%. ЕЩЕ незначителен фактор интернета, “распыления” коммуникаций из традиционных каналов в альтернативные, хотя некоторые группы потребителей уже вполне осознанно выбирают Сеть, как менее контролируемую (в том числе и “правилами” публичной сферы) среду коммуникации. Достаточно мощные региональные игроки наполняют свои сегменты ПС – уже не только равняясь на Москву или споря с ней, но вполне самостоятельно и в рамках осознанных интересов.

Однако дальше происходит цепь событий, которые можно объединить термином “агрессия государства в публичную сферу”. Начавшись под традиционным лозунгом “наведения порядка”, и даже пройдя через стадии изгнания медиа-олигархов, изоляции Ходорковского, – “агрессия”, на самом деле, еще не была осознанной политикой. Она стала таковой после нескольких чувствительных для федеральной власти поражений в “локальных конфликтах” разного рода – от губернаторских выборов до “Норд-Оста”, от массовых беспорядков в Москве летом 2002 года до Беслана – переживая медиа-поражения в этих конфликтах (по крайней мере, результаты для власти в этих конфликтах оценивались скорее как поражения, чем как победы), ответственные за “общественное мнение” стали все сильнее давить на ключевые коммуникационные каналы (телевидение и ряд крупных печатных СМИ) с целью установить более жесткий контроль над “повесткой дня”, что представлялось (и, как мы увидим, являлось) ключом к достижению задач государства. Правда, именно в то время – 2004-2005 год – стало понятно, что коммуникационные “задачи государства” слишком близки с задачами конкретного человека, возглавляющего его.

Признаки формирования “медиакратии” – управления обществом через манипуляцию общественным мнением, формируемым СМИ – стали очевидны в 2005-2006 годах и оформились полностью к 2007-му году. Более половины объема медиапотребления усредненного россиянина приходилось на СМИ, полностью контролирующиеся государством или его агентами. Государство тем самым получило совершенно особую систему воздействия на публичную сферу – не запрещая (прямо и полностью) альтернативные повестки дня, даже не особенно даже вмешиваясь в многоголосие публичной сферы, политические менеджеры Кремля (прежде всего, В.Сурков) в этот период создают из комбинации телеканалов, изданий, веб-сайтов мощный оркестр, главная цель которого не постоянно подавлять постоянно всё разнообразие – а аккумулировать силы, вес, внимание аудитории для того, чтобы при любых обстоятельствах иметь возможность подавить любую альтернативу, буде она откуда-то возникнет. Тоталитарная или авторитарная конструкция, скорее всего, просто не стала бы размениваться на такое мелкое целеположение – просто подавить и исключить было бы проще и сподручнее. Сокращая количество политических источников смысла и информации в публичной сфере, маргинализируя нежелательных критиков, “государственная продюсерская компания Суркова”, как ни странно, даже заботилась о “живительном разнообразии мнений” в публичном поле, поддерживая хоть “Наших”, хоть лимоновцев, хоть хоругвеносцев, хоть хипстеров (другими инструментами и менее активно, но несомненно).

Роль СМИ в публичной сфере этого периода довольно быстро меняется: если в 1996-2001 годах “власть” была одним из источников повестки дня – в период 2001-2008 годов она занимает место главного источника её, и количественно (по числу сообщений), и качественно (по усилиям, которые прикладываются для помещения того или иного сообщения “высоко” в публичной сфере). “Власть” начинает активно расширять свое представительство в публичной сфере, “национализируя”, связывая с собой все большее число “интеллектуальных территорий” – это особенно заметно, например, в развороте реформы среднего образования в сторону унификации по установленным стандартам (что автоматически делает государство ключевым ньюсмейкером довольно значительной части публичной сферы, связанной с передачей детям знаний, ценностей, воспитанию их отношения к реальности и т.д.). Вмешиваясь в публичную сферу через сомнительные ограничения митингов и собраний, власть сознательно не вмешивается в медиа-дискурс вокруг этого – потому что это работает на ее образ ключевого участника публичной сферы, который не только самый сильный, но и самый злой, самый-самый-самый.

Еще одна особенность: частная, коллективная, региональная инициативы в 1990-е свободно присутствовали в публичной сфере, будь то медиа-среда или частные коммуникации, и свободно же конкурировали за внимание аудитории; начиная с 2001-го, главным ньюсмейкером становится даже не столько Президент, сколько государство, которое словно очнулось после морока предыдущего десятилетия и стало стремительно возвращать свое место в общественном сознании. В результате пересмотра принципов организации региональной власти в 2004-м году, тот же принцип распространяется на региональные публичные сферы; в них начинают действовать не “подлинные фигуры”, связанные с территорией органически, а московские назначенцы. “Частную” повестку дня никто из публичной сферы выгонять не собирался – она прекрасно работает, в позитивном или негативном варианте, как фон для премьерных ролей; в это время государство еще более чем толерантно к искусству как части публичной сферы и не вмешивается – по крайней мере, запретами – в творчество, сохраняя относительно нейтральное отношение ко “всем цветам”. Другое дело, что в основных каналах массовой коммуникации личной повестке становится строго запрещено конкурировать с властью. Это очень важное замечание: до середины 2000-х трагические события, происходившие с простыми людьми (будь то война, теракты, природные или техногенные катастрофы) могли стать основой коммуникационной повестки – телеканалы могли перекраивать сетку вещания под новостные события, выносить освещение события вперед, потом говорить о людях, непосредственно в них вовлеченных – и только потом говорить о действиях/бездействиях власти (последним таким событием почти полной свободы массовых медиа была трагедия в Беслане). С 2005 года цепочка смысловой коммуникации в такой информации становится “реакция власти на событие”, “рассказ о том что произошло”, и уж если совсем невозможно это не заметить – влияние события на частную жизнь людей, которых оно затронуло. С точки зрения публичной сферы это очень важное изменение, – фактически, через механизмы “монтажа смыслов” была произведена подмена ключевой ценности, человеческой жизни, на ценность искусственную и, скорее всего, ложную – эффективность государства. Эта эволюция, особенно заметная в крупнейших вещательных СМИ, в целом полностью поглотила и все остальные, включая даже большинство альтернативных. Даже в социальных сетях, когда они стали местом активного оборота конструктов и символов публичной сферы, реакция власти обсуждается раньше и больше, чем реальное воздействие того или иного события на конкретного человека – как мне представляется, как раз потому, что после Беслана потребовалось “вбить гвоздь” государственной силы и могущества.

Как мне представляется, интересной особенностью российской публичной сферы является еще и то, что в ней – в той или иной форме, – “хранятся” предыдущие состояния (впрочем, тем же свойством обладают и другие общества, просто мы хуже понимаем, что и как там происходит с этими “отпечатками”). Некоторые, особо важные – как “точки отсчета” или “контрапункты”. К ним обращается социальный, политический или культурный коммуникатор для того, чтобы вызвать в общественном сознании ту или иную запланированную реакцию. Эти “предыдущие состояния” – достаточно иллюзорные, чаще всего крайне неполные впечатления от состояния умов определенной эпохи, однако, благодаря культуре или образованию, эти отпечатки эпох воспринимаются относительно одинаково в пределах публичной сферы. Если смотреть на ситуацию 2014 года с учетом этой возможной особенности – с фокусом на системы массовой коммуникации – то почти любое движение в публичной сфере так или иначе возбуждает образы “стройной советской системы”, “разброда перестройки и гласности”, “лихих 90-х/золотых лет журналистики” и т.д. Именно через живучесть этих “отпечатков” созданы властными или про-властными СМИ конструкты типа “плохих либералов-прихватизаторов”. В свою очередь, либеральные СМИ занимаются постоянным – и давно уже бессмысленным – выстраиванием конструкта о чуть ли не прямой наследственной связи между Берией и Путиным, НКВД и “кооперативом “Озеро” и т.п.

Российская публичная сфера, точнее, оглядываемый мной ее сегмент, связанный с деятельностью в области массовых коммуникаций (и вокруг) – после 2008 года оказалась под сильнейшим и пока все возрастающим воздействием фактора сети. Если до начала массового распространения социальных сетей второго поколения (Facebook, Twitter, Instagram и т.д.) “сетевые факторы” были, преимущественно, в поле медиа-бизнеса, то после роста популярности соцсетей основной фокус сместился именно в медиа-деятельность, т.е. зону, где создатели и распространители смыслов, эмоций, сообщений действуют вне экономической логики, не участвуют в процессе зарабатывания денег, а преимущественно бескорыстно участвуют в общественном диалоге по предельно широкому спектру тем. Можно допустить, что активное смещение публичной сферы в сторону социальных сетей – и как места формирования смыслов, и как площадки для обсуждения, и как некого “заместителя реальности” – является именно реакцией публичной сферы на доминантность государства в традиционных каналах коммуникации (во всех его, государства, вариантах – от высшей власти до локальной, от политической до религиозной, от культурного мейнстрима до вмененного образования). Предыдущий период, характеризовавшийся “централизацией повестки”, не мог не породить встречного “потока” в публичной сфере – ведь, в отсутствие идеологической доминанты и строгих, проникающих все общество, контрольных структур этой идеологии, контролировать публичную сферу, на самом деле, невозможно.

Признаки того, что “коммуникаторы власти” чувствуют текучесть публичной сферы, ее “выползание” из-под созданной системы реагирования на вызовы, безусловно, есть. Стремление ввести разного рода частные ограничения свободы высказывания – через инструменты защиты чьих-то особых интересов, чувств верующих или интересов правообладателей. Использование “этических” аргументов в спорах власти со СМИ и отдельными участниками медиа-бизнеса или медиа-деятельности – легко перетекающих в более серьезные деловые или репутационные последствия. Требования “защитить историю от фальсификаций” и еще многие симптомы неслучайно очень позитивно принимаются “старыми СМИ”, ключевыми участниками “предыдущей версии публичной сферы”. Еще пять лет назад российские следователи и судьи принимали решения, в которых вполне мог упоминаться “главный редактор “Фейсбук” Марк Цуккерберг”, от которого требовали “удалить материал и опровергуть его в установленном законом порядке”.

Впрочем, “перетекание” публичной сферы – в особенности, ее масс-медиа компонента – в область интернет-коммуникаций, социальных сетей и блогосферы вызывает и встречные изменения в обществе. Оно начинает реагировать – в соответствии с рефлекторикой социальных сетей – на микроскопические и ничего не значащие “события”, вроде глупых твитов или сомнительных картинок в аккаунтах знаменитостей; глупые мелочи связываются – по тому же сетевому принципу – чуть ли не с глобальной политикой, превращаются в темы для многодневного обсуждения. Эта атомизация повестки дня, когда мелочи, частные или групповые, способны вытеснить из повестки дня гораздо более важные и насущные проблемы, представляется очень тревожным симптомом.

В последнее время все чаще звучат вопросы о том, насколько фатальным является “поглощение” традиционных каналов коммуникации в публичной сфере государством и его агентами с точки зрения медиа-бизнеса и медиа-деятельности. Надо понимать, что медиа-бизнес существует и зарабатывает, удовлетворяя – в пределах публичной сферы – платежеспособный спрос на коммуникации между различными группами создателей и потребителей информации. Медиа-деятельность, как правило, работает с зонами “слабого спроса” (где нет проявленного желания платить именно за носитель информации/смысла, например) или с зонами эмпатии (то есть, эмоциональной вовлеченности людей в то или иное событие, процесс, дело). Активно занимаясь “оккупацией” публичной сферы, государство финансировало и продолжает финансировать самые разные информационные институты, в том числе и в части медиа-продуктов, не имеющих никакого информационного значения, не участвующих в повестке дня (сериалы, развлекательные передачи на телевидении, например). Государство – вне связи с рыночным спросом, а иногда прямо вопреки ему – целевым образом финансирует многие культурные процессы, например, российское кино или репертуарный театр, ожидая, а то и требуя от этих нерыночных процессов учета его информационных и квази-идеологических интересов (отношения министра культуры Мединского с кинематографом и историческими фильмами для этого соображения – лучшая иллюстрация).

В результате складывается довольно странная, если не сказать – шизофреническая – ситуация. В публичной сфере диагностируется не общее пространство – а “лоскутное одеяло”, собранное искусственно из совершенно чуждых друг другу вещей. Между “лоскутками” идет не просто диалог – они кидаются друг в друга в лучшем случае словесными обвинениями в страшных грехах, в худшем – вызовами к следователю или публичными обструкциями. “Лоскутки” готовы, в пылу конфликта, называть “зло” (из аргументов противников) “добром и благом”. Понятно, что это достаточно типичная модель для сложного общества, в котором есть и социально-экономическое, и культурное, и стилевое расслоение, и сильнейшие территориальные различия. Но особенностью российского варианта является то, что “государство” (а чаще всего – персонифицированно его высшее должостное лицо) рассматриваются либо как “корень всех зол”, либо как “спаситель от всех бед”.

Дополнение hot from the press: документальный рассказ одного из моих коллег буквально подтверждает этот парадоксальный “выворот”, случившийся в публичной сфере. Следует учитывать, что дело происходит в церкви, которая в ПС играет особую роль.

“В кабинет священника после службы заходит, не постучав, дама с горящими глазами, бегло извиняется, что прерывает идущий там разговор, и рече: Батюшка, надо за Путина обязательно как-то отдельно помолиться в алтаре, а то такое происходит!
Священник: А что происходит?
Дама с горящими глазами: Ну такой накат на нашу страну со всех сторон!
Священник спокойно: Ну мы молимся за нашу страну на каждой службе.
Дама с горящими глазами: Нет, ну надо за Путина! И чтоб в алтаре. Ведь он – единственное, что нас удерживает.
Сзвященник спокойно: Ну пишите его в записке.
Дама с горящими глазами: Нет, надо как-то особенно, в алтаре.
Священник, выдохнув: Ну понятно, подумаем.
Дама уходит.
Священник поворачивается к своему собеседнику: Ну вот так. Люди разные…”

Понятно, что часть шутки имеет отношение к Pussy Riot, но сам по себе разговор показателен именно переносом на конкретное лицо функций “спасителя от всего”. (благодарность Андрею Золотову за ссылку)

Оппозиционные конструкты, проявляющиеся в публичной сфере, преимущественно, исходят из того, что единственным условием развития является “уход Путина” (это еще самый мягкий вариант). Лоялистские конструкты, естественно, построены ровно на противоположной идее – единственным спасением от “ужасов неконтролируемых изменений” является именно Путин. Для меня очевидно, что эта тупиковая ситуация – для всех, включая самого Путина – следствие избыточной, далеко вышедшей за рамки разумного, агрессии государства в публичной сфере; вытесняя опасные (в определенный момент и по определенным причинам) течения в ней, государственные менеджеры “перевели все стрелки на Путина”. Хотели они того, не хотели – сейчас уже не важно. Особенно после выборов 2012 года видно, что другие ветви власти, политики и чиновники – это не заслуживающие внимание “мелочи”, которые как-то там себя ведут на фоне гигантского образа ВВП, который для одних – зло, для других – спасение. Хотя было бы глупо и безответственно проводить здесь хоть какие бы то ни было значимые аналогии, “информационный менеджмент” смог – в слегка пародийной форме – воспроизвести модель “государство – это я”; только сейчас она формулируется как “образ государства – это Путин”.

В отличие от бизнес-процессов или даже технологического прогресса, жизнь публичной сферы и медиакоммуникаций как ее части намного труднее поддается именно прогнозированию. Например, для российской публичной сферы (и ее медиа-элементов) простое продление в будущее имеющихся сейчас трендов выдает картину, которая просто невозможна физически, экономически, социально. Или, скажем так, возможна – но в ситуации, которая не подразумевает каких-либо внешних вызовов. Или, наоборот, включения тоталитарных механизмов, которые немедленно приведут к внешним вызовам. Рассмотрим лишь некоторые.

Как мне представляется, “государство” уже не может не увеличивать свое присутствие во всем, в любом элементе публичной сферы. На самом деле, ему уже почти некуда его увеличивать: оно полностью контролирует повестку дня, оно полностью контролирует процесс ее коммуникации в основных традиционных и большой части альтернативных каналов. Более того, с точки зрения разумной достаточности, это влияние избыточно – так как не столько купирует или изолирует “вызовы”, сколько создает неизбежную глухоту. Подавить – окончательно – “Ведомости” и Forbes Russia? Для чего? Чтобы получить иллюзию возможности рассказать не “как плохо делать бизнес в России”, а “как прекрасно делать бизнес в России”? Таких каналов коммуникации, полностью контролируемых и оплачиваемых тем или иным госбюджетом, более чем достаточно, их эффективность крайне низкая, а репутация – главное в медиа-среде – не растет, а падает. Даже собственные проекты Путина – такие как Агентство стратегических инициатив – упираются в стену, в коммуникационный вакуум, когда пытаются достучаться до необходимых ему получателей сообщений, и вынуждены использовать альтернативные, неподконтрольные каналы (от Facebook и ВКонтакте до блогов и тех же “Ведомостей”), чтобы привлечь к своей деятельности интерес не пустоголовых конъюнктурщиков, а реально дееспособных участников процесса (например, образовательного или профессионального).

Логика “продления трендов” подсказывает, что, вроде бы, никакой “здравый смысл” не сможет ограничить стремление “государства” окончательно подавить любое несанкционированное проявление публичной сферы, будь то организованный медиа-бизнес, медиа-самодеятельность, образовательная деятельность и т.д. Однако единственным (до сих пор не придумано альтернативы) “ключом” к тотальному владению ПС – является наличие единой и жесткой вне-религиозной идеологии (каким были национал-социализм, большевистская версия коммунизма, крайне левый национализм). Только такая нормативная идеология создает ситуацию, в которой “пропуском” в публичную сферу является соответствие нормативу, сформулированному сакрализованными лидерами “партии”. Не свободомыслие или творчество пресекается в таком случае – а покушение на сакральность прав авторов идеологического норматива. Кроме того, такая злокачественная эволюция требует не просто наличия распределенной и всепроникающей идеологической структуры “сакральной партии” – даже большевикам потребовалось почти 20 лет для того, чтобы добиться более или менее эффективной системы. Даже если “специалисты” начнут лепить “сакрального вождя”, то это, увы, поздновато с точки зрения его возраста; с точки зрения идей – еще более “тухлая” задача, т.к. потенциальный сакральный вождь никогда не высказывал каких-то стройных взглядов, да и вообще колебался слишком сильно.

Смотря на это, я прихожу к выводу, что, хотя попытки двигаться дальше в “агрессии и оккупации” публичной сферы будут, никакого “тотального доминирования” случиться не должно. Как минимум, для его организации в действующем “государстве” нет ни идей, ни структуры, ни, по большому счету, способности организовать очередное переустройство общества. Естественное свойство публичной сфере в обществе, где нет нормативной идеологии и/или действительно доминирующей религии – стремление к “перетеканию” в те, в том числе, коммуникационные пространства, где ограничений меньше. Публичная сфера в СССР существовала, в искаженном и искореженном виде, в советских СМИ и – в столь же неестественном – “на кухнях и в курилках”. Сегодня мы наблюдаем ее перетекание в интерактивные социальные сети; завтра, по китайскому примеру, в системы коммуникации с саморазрушающимися сообщениями, в нейронет, в граффити Бэнкси или надписи из трех букв на заборах (куда ж в России без заборов). Отсутствие тотального идеологического контроля сохраняет надежду на существование и всего остального, связанного с публичной сферой – медиа-среды, медиа-бизнеса и медиа-деятельности, о которых мы поговорим в следующих статьях серии.