Скромная попытка социальной картографии

Российская медиа-система переживает тяжелый и многофакторный кризис. С одной стороны, все ее составляющие проходят через те же стадии экономического и технологического кризиса, которые СМИ и медиа-коммуникации переживают во всем остальном развитом и относительно развитом мире; с другой – к относительно объективным факторам добавляются локальные особенности, политические, социальные и потребительские. Я не ставлю себе целью устраивать глубокий критический разбор причин этого многогранного кризиса – они достаточно освещены в профессиональной и научной дискуссии. Равно не пытаюсь разбираться в аргументах «позитиво мыслящих» коллег – которые наблюдают некоторые положительные тенденции, придавая им, как мне кажется, большее значение, чем на самом деле стоит. Эта работа, скорее, является попыткой создания «дорожной карты» возможных изменений в сложной экосистеме массовых коммуникаций общества переходного периода.

Элементы договора и концепция мандата

В современных обществах система массовых коммуникаций (СМК) и ее агенты (СМИ, в наиболее частых случаях, однако функции агента могут быть как персонализированы до уровня отдельного журналиста/автора; к агентам также относятся и структуры связей с общественностью, и информационные институты государства) выполняют определенные, специфические задачи – как «назначенные» социумом или его институтами, так и «присвоенные» агентами массовой коммуникации в ходе формулирования прошлых или действующих общественных договоров. Важно понимать, что функции агентов СМК не являются абсолютно актуальными (определенными мандатом немедленного действия); часть из них – анахронизмы, часть – исчерпанные функции, а некоторые, например, вообще относятся к категории неправильно спрогнозированных.

Мы имеем дело с динамической системой отношений, которая в равной степени основана на традиционных элементах (давно согласованных и привычных), актуальных элементах (отражающих текущие потребности общества), перспективных элементах (своего рода социальных предписаниях, актуальность которых продлена в будущее, на оговоренный период или «до особого распоряжения») и ложных элементах (основанных на социальных фобиях или предубеждениях, например, или «выполненных актуальных элементах», которые продлены без каких-либо оснований). Можно предложить ряд гипотез, которые объяснят, как разные состояния общества увеличивают вес тех или иных элементов и почему это происходит. Применительно к российской ситуации, я бы ограничился историческим (а потом и перспективным) наблюдением за тем, каковы принципы формирования и коррекции «общественного мандата СМК» и какие «редакции» этого мандата имеют значение для дальнейшего существования системы.

В процессе формирования современных обществ СМК сыграла значительную, но не определяющую роль; вместе с тем, по мере увеличения значимости информации в жизни как отдельного человека, так и общества, СМК становилась все более влиятельной и интегрированной частью общественного договора.

Национальные особенности социальной географии

Особенности российской ситуации состоят в том, что в 1990-1991-х годах СМК – в силу обстоятельств изменения государственного устройства – совершила «фазовый переход». Если в СССР система массовых коммуникаций практически полностью была встроена в партийно-правительственный аппарат управления (выполняя функции, определенные КПСС – как и почти любая легально существующая общественная система в том типа государства), то в возникшем на руинах СССР российском государстве агенты СМК (сначала, прежде всего, традиционные СМИ) получили статус и права, скорее свойственные развитым демократическим государствам. В тех обществах, где развитие СМК шло органически, без тоталитарного воздействия идеологии государства, система функций и прав, а также ответственности СМК развивалась в результате согласования, политического и правового диалога. Российские СМК в 1991-м году (с закреплением в Законе о СМИ 1991 года) получили значительно больше прав и функций, чем, наверное, заслуживали.

Эволюция СМК в России после 1991 года – равно как и постоянный тренд на сокращение предоставленного в момент «революции» традиционных элементов мандата. Правки в Законе о СМИ, разного рода дополнения к нему и ведомственные инструкции и практики, ограничивающие те или иные виды медиа-деятельности, стали появляться буквально сразу после его принятия. По мере развития «реставрационных» процессов как в российском государстве, так и в обществе – носивших, во многом, объективный характер – со стороны других сторон общественного договора постоянно приходили требования ограничения некоторых аспектов медиа-деятельности.

Наибольшее количество исправлений в формальные документы «общественного мандата СМК» пришлось на период 1999-2005 годов, когда российское общество столкнулось с массовыми террористическими угрозами. Вторая волна “особого регулирования” пришла в 2011-2014 годах, когда “государственная сторона” осознала – хотя бы частично и почти всегда неправильно – перемены, случившиеся в системе массовых коммуникаций.

При всей легкости политической атрибуции этого процесса с именем Путина, я бы воздержался от однозначного обвинения российского президента в сегодняшнем кризисе. Желание «убить пересмешника» исходило, во многом, и от общества в целом – после стресса 90-х в российском обществе сформировался достаточно явный запрос на «стабильность». Безусловным двигателем идей пересмотра общественного мандата СМК выступало и широко понимаемый «бюрократический класс» – традиционно многочисленный в России. Ряд агентов СМК – в частности, государственные СМИ, приближенные к государству PR-структуры и крупнейшие операторы рекламного рынка – также были заинтересованы в возникновении более специфических правил, чем те, которые вытекали из Конституции РФ, Закона о СМИ и ряда других законов (эту совокупность по состоянию на начало 2000-х годов можно было бы назвать российской «первой поправкой»). Безусловно, определенный запрос на регулирование исходил и от корпораций, которые тяготились общественным контролем (одной из функций СМК), и от институтов правоохраны и правоприменения (по тем же основаниям).

Рамки этой работы не позволяют детально анализировать, как именно российское общество вносило «правки» в мандат СМК; важно упомянуть, что эти изменения носили и носят как формальный характер (на уровне появления ограничительных законов, поправок в действующее законодательство, судебных решений и ведомственных практик/инструкций), так и неформальный. К неформальным способам исправления и пересмотра мандата СМК можно отнести такие процессы, как то:

– концентрация владения медиа-компаниями в руках государства или государственных компаний (Газпром-медиа, в частности; на более позднем этапе этот процесс принял форму перехода СМИ в руки «друзей Путина» – НМГ, например);
– существенное расширение государственного финансирования медиа-деятельности в различных формах, от грантов до формализации государственного заказа на «информационное обеспечение» деятельности органов власти; 
– регулирование рекламной деятельности, в том числе в интересах ключевых операторов рекламного рынка; хотя чаще всего у этих решений было экономическое или социально-значимое обоснование, своего рода «общественное вето», внедрение таких ограничений использовалось для того, чтобы уменьшить количество экономически независимых агентов СМК и увеличить их зависимость от той или иной формы государственной поддержки и финансирования;
– значительное увеличения веса и влияния в госаппарате чиновников, ответственных за «отношения с СМИ»; 
– ограничения деятельности, а потом практически полное изгнание НГО, связанных с иностранными фондами, занимавшихся вопросами развития СМИ, образования журналистов, гражданской журналистики и т.д. 

Это даже не полный перечень – я постарался выделить лишь самые «доказуемые» из методов, которые использовались для коррекции «мандата СМК»; кроме того, ряд неформальных корректив были следствием уже достигнутых «ограничителями» успехов – например, установление контроля на кадровым составом редакторов ключевых СМИ.

Вмешательство технологий

Когда какую-то социальную систему «пересматривают» – как получилось с СМК в 2000-е годы, – в ней запускаются разнообразные процессы адаптации к этой «редактуре». Эти процессы не всегда формализованы в какие-то индустриальные или общественные инициативы, однако они затрагивают самые разные стороны деятельности как системы в целом, так и ее агентов, так и деятельности людей, которые ассоциируют себя с этой системой. Мне хотелось бы заметить, что описанная выше «редактура» социального мандата происходила на фоне очень существенных экономических и технологических перемен во всех отраслях СМК. Дело не только в бурном развитии интернета или кабельного/спутникового телевидения, не только в изменении поведения медиа-потребителей. Именно в 2000-х годах российское общество (со всеми своими архаичными особенностями, диспропорциями и драмами) входит в переходный период пост-индустриального развития. Технологический прогресс решительно вмешивается, прежде всего, в систему массовых коммуникций – и коммуникаций вообще. Технологии и доступ к ним демократизируются – и прежде всего, медиа-технологии, количество агентов СМК начинает расти неконтролируемо.

Это, пожалуй, важнейший момент во всей описываемой конструкции, и он имеет не только российское, но и глобальное значение. До начала 2000-х годов доступ в социальный институт системы массовых коммуникаций контролировался – где напрямую, через систему регистрации/лицензирования определенных видов деятельности, где через цензуру, где через специфические профессиональные требования. Как и любая социальная система, получившая «особые права» в результате согласования общественного договора, СМК оказывалась, в некоторой степени, заложником своей «особости» (ровно в таком же положении находятся другие сакрализированные профессии/системы, например, врачи, судьи, адвокаты, священнослужители). «Пропуск» в эту зону требовал определенных личных и коллективных компетенций, капитала, доступа к ресурсам размножения медиа, дистрибуции и т.д. Общества подсознательно стремились ограничить количество агентов СМК – можно дискутировать на тему, насколько эти ограничения были значимыми – однако лишь в самых либеральных обществах такие ограничения были отданы на откуп «невидимой руке рынка». Общественные договоры современных государств исходили из презумпции (в той или иной степени) свободы слова, гарантированной гражданам; однако на пути распространения этого «слова» стояла СМК – выполняя роль gatekeeper, своего рода фильтра, мандат которого был обусловлен определенными «общими» требованиями и сложившимися формальными и неформальными ограничениями. Свобода слова, таким образом, не ограничивалась – но имплицитно контролировалась доступом к разным формам «печатного станка»; общественный договор исходил из «ответственности» агентов СМК, находившейся в некотором балансе с предоставленными им правами.

Однако в 1990-2000 годах это «полупрозрачное» ограничение стало бессмысленным. С одной стороны, индустриальное развитие и развитие технологий опеспечили значительное снижение стоимости медиа-коммуникаций как для потребителя, так и для производителя (с появлением интернета эта стоимость вообще исчезла для некоторых). С другой стороны, в распоряжении огромного числа людей оказались устройства, равно приспособленные как для потребления медиа-коммуникаций, так и для создания контента для них – компьютеры; по мере объединения их в глобальную сеть эти функции практически слились воедино.

Мой коллега Андрей Мирошниченко как-то подсчитал, что за всю письменную историю человечества от Шумерских табличек до 1990 года (появления интернета, доступного массовому потребителю) человечество породило около 200 миллионов «авторов» – людей, чьи произведения в той или иной степени оказались размноженными и скоммуницированными значительным аудиториям. Всего за 25 лет существования интернета как медиа-системы человечество получило сразу несколько сотен миллионов живущих сейчас авторов; одновременно с этим «взрывом авторства» произошло и радикальное изменение понимания того, что является «содержанием» коммуникации (если предыдущие формы общественной организации были тексто-центричными по крайней мере 2500 лет, то на сломе тысячелетия доминировать начала аудио-визуальная форма коммуникации).

Общественные системы вообще везде, а не только в России, оказались совершенно не готовыми к этой новой реальности; более того, в течение двух десятилетий они практически закрывали глаза на это радикальное изменение.

 

(продолжение тут)